Введение
Проблема насильственного экстремизма представлена в культуре человечества с ранних времен (Дворянчиков, Бовин, Бовина, 2025), но со второй половины ХIХ века, после ускорения передачи новостей по всему миру, перед обществом она встала особенно остро. За последние 100 лет идет постепенное осмысление и оформление научного понимания того, что может быть предпосылками устойчивых проявлений насилия и враждебности к людям, отличающимся по расе, национальности, вероисповеданию, мировоззрению, социально-экономическому статусу или образу жизни (out-group), и как они образуются (Дворянчиков, Бовин, Бовина, 2022; Дворянчиков, Бовин, Бовина, 2025; Дворянчиков и др., 2023; Злоказов, 2016; Злоказов, Лату, Тагильцева 2021; Злоказов, Муслумов, 2014; Ситяева, Яремчук, 2019; Эльзессер и др., 2022). Существуют различные определения экстремизма, также отдельно выделяют убеждения/представления и поведенческие компоненты экстремистского поведения (Гурина, Ремеева, 2024; Дворянчиков, Бовин, Бовина, 2025; Дивеева, 2020; Злоказов, Муслумов, 2014; Ситяева, Яремчук 2019; Эльзессер и др., 2022). В нашей работе используется следующее представление о насильственном экстремизме: это поведение, проявляющееся в крайней форме нетерпимости (интолерантности) к ряду социальных групп с иными взглядами, а также в склонности к применению насилия и чрезмерной жестокости вследствие когнитивной простоты и ригидности взглядов, рассматривающих насилие как единственный способ разрешения конфликта и доминирования мировоззрения одной из сторон (Давыдов, 2017).
Радикализм, экстремизм и терроризм можно рассматривать как разные по степени выраженности в поведении человека одной и той же комбинации факторов (Дворянчиков, Бовин, Бовина, 2025). Экстремизм может быть реализован на религиозной, национальной или политической почве (Злоказов, Муслумов, 2014; Ситяева, Яремчук, 2019). От радикализма, который мы определим как приверженность крайним взглядам, экстремизм будет отличать готовность субъекта использовать насилие и жестокость для достижения своей цели, что происходит за счет дегуманизации (Ситяева, Яремчук, 2019). Радикализм также может быть описан как система устойчивых лабильных и полярных убеждений в отношении какой-либо группы лиц, которая может стать экстремистской при условии допустимости насилия в отношении других людей и направленности этих убеждений против определенных социальных групп.
Идеология необходима экстремистам для подтверждения рациональности и обоснованности своего поведения: насилие не является следствием идеологии, идеология допустимости насилия помогает оправдать, придать легитимности его осуществлению (Давыдов, 2017; Злоказов, 2023).
Под рамки насильственного экстремизма будут попадать действия под эгидой радикальной идеологии, носящие насильственный или жестокий характер: массовые драки на национальной/религиозной/расовой и другой почве, террористические акты, лишение каких-либо социальных, эмоциональных или физических благ представителей определенных социальных групп с другим мировоззрением, другой национальности, или другими убеждениями с применением запугивания или насилия.
Особенно важно различать понятия «терроризм» и «экстремизм». Терроризм можно рассматривать как проявление крайней формы насильственного экстремизма; терроризм — это более узкое понятие. Эти понятия иногда употребляются в качестве синонимов: если говорим непосредственно о террористическом акте, он одновременно попадает под определение как терроризма, так и насильственного экстремизма и также может включать в себя проявления радикализма на уровне идей, представлений. При этом терроризм может быть определен как ряд политически мотивированных действий, имеющих насильственный характер, против мирного населения, в том числе с целью воздействия на правительство (Elmas, 2021) или на общество в целом (Goode, Ben-Yehuda, 2010). Нам кажется возможным рассмотрение подобных действий в виде континуума «радикализм—экстремизм—терроризм», где происходит переход от убеждений до поведения, носящего противоправный характер разной степени тяжести, в крайнем случае даже политический, и весь этот процесс может быть описан как процесс радикализации (Doosje et al. 2016; Дворянчиков, Бовин, Бовина, 2025).
В рамках обсуждаемых моделей радикализации, Дворянчиковым и коллегами в 2025 году были выделены 3—6-стадийные концепции R. Borum (2003), K. Wiktorowicz (2004), F. Moghaddam (2006), M. Silber, A. Bhatt (2007), M. Sageman (2008), B. Doosje (2016), K. McCauley, S. Moskalenko (2017), описывающие представления о различных возможных траекториях психологической готовности от пре-радикализации к террористическому акту (Дворянчиков, Бовин, Бовина, 2025; Doosje et al., 2016; McCauley, Moskalenko, 2017).
Согласно модели экстремистского поведения, предложенной исследователями из Австралии, США и Сербии (Stankov, Saucier, Knežević, 2010), существуют три основных фактора, которые можно объединить в конструкт «экстремизм». Были выделены «поддержка насилия», «убежденность в несправедливости мира» и «вера в божественную силу» в качестве компонентов, составляющих экстремистский образ мышления, причем убежденность в несправедливости мира позволяет совершать ряд действий, в том числе агрессивных и насильственных для восстановления справедливости и защиты людей, принадлежащих к «своей» группе (in-group).
Большое количество экстремистских действий совершается на религиозной почве. При этом идентификация со своей религиозной группой сама по себе не является предиктором межгрупповой неприязни, но служит идеологией, которая оправдывает агрессивное и насильственное поведение (Дворянчиков, Бовин, Бовина, 2025; Злоказов, 2023; Хухлаев и др., 2019; Эльзессер и др., 2022; Buana, Juwita, 2021). Другой важный аспект — это разделение криминального и экстремистского насильственного поведения, насколько эти формы деструктивного поведения взаимосвязаны и могут быть разделены (Дворянчиков, Бовин, Бовина, 2025; Злоказов, 2022; Казберов, Бовин, 2019).
Для последователей экстремистских движений характерны определенные личностные особенности: физическая и вербальная агрессия, интолерантность и неприязнь к другим социальным группам (в том числе национальностям), демонстративность, грубость, неприятие законов и социальных норм, демонстрация превосходства и пропаганда собственных идей и нужда в принадлежности к группе (Кирсанов и др., 2014). Зарубежные коллеги также пришли к выводу о тому, что наиболее вероятными факторами, которые могут быть связаны с экстремизмом, являются некогнитивные сферы личности, социальные установки, ценности и социальные нормы (Stankov, Saucier, Knežević, 2010). Гипотезы о связи психопатологии со склонностью к экстремистской или террористической деятельности многократно были отвергнуты в ходе эмпирических исследований: психические заболевания и отклонения от нормы, как правило, не являются основными причинами террористического поведения (Horgan, 2008; Humaidi, 2012).
Молодые люди вовлекаются в экстремистские движения не только из-за влияния какой-либо идеологии, но и из-за потребности в экстремальной активности, агрессивности и стремлению к власти, как одной из доминирующих ценностей (Дворянчиков и др., 2010). Кроме того, стремление к личной значимости и признанию в группе представляет собой основную мотивационную силу, которая может подтолкнуть молодых людей к вовлечению в насильственный экстремизм (Kruglanski et al., 2014). В образовательных организациях проводятся профилактические мероприятия для снижения риска вовлечения молодежи в экстремистскую деятельность, однако существует сложность выделения ее маркеров, в том числе для психологов и педагогов. Важно отметить, что не существует психологического портрета экстремиста — связи, обнаруженные между реальным экстремистским поведением и психологическими конструктами весьма слабые.
Радикализация — процесс, во многом связанный с групповым социальным поведением, что особенно важно в контексте подросткового и юношеского возраста (Бовин, Казберов, Дикопольцев, 2024; Дворянчиков, Бовин, Бовина, 2025; Гурина, Ремеева, 2024). Социальная среда предоставляет возможности для собственной идентификации, для поддержки системы убеждений, для удовлетворения социальных потребностей (Дворянчиков, Бовин, Бовина, 2025; Злоказов, Ворошилова, 2022)
Необходимость идентификации себя как члена какой-то группы может стать одним из предикторов вовлечения в экстремистскую деятельность, однако это далеко не единственная составляющая радикализации (Дворянчиков, Бовин, Бовина, 2025; Злоказов, Лату, Тагильцева, 2021). Ряд факторов одновременно может выступать в качестве диспозиций (устойчивых предикторов) насильственных экстремистских действий — диспозиции могут отражать неспецифическую склонность к экстремистскому поведению, а установки, которые формируются на их основе, направлены на конкретные социальные группы и при этом константны (Давыдов, Хломов, 2017). В работе Д.Г. Давыдова и К.Д. Хломова было выделено 11 диспозиций насильственного экстремизма: культ силы, допустимость агрессии, интолерантность, конвенциональное принуждение, социальный пессимизм, мистичность, деструктивность и цинизм, протестная активность, нормативный нигилизм, антиинтрацепция и конформизм (Давыдов, Хломов, 2017). За 8 лет, прошедшие с момента разработки опросника, были опубликованы более 100 работ, использовавших эту методику. Были получены любопытные результаты использования методики: выявлены взаимосвязи различных показателей агрессивности, предпочтения агрессивных коммуникативных стратегий и использования неадаптивных коппинг-стратегий со шкалами «Культ силы», «Допустимость агрессии» и другими опросниками (Маджуга, Саидов, 2025), изучены тенденции в отношении насильственного экстремизма у студентов, обучающихся по направлению психология в ГГТУ г. Орехово-Зуево, МПСУ Москвы (Павлова, Барышева, 2025); обнаружены высокие тенденции по показателям деструктивности и цинизма, культа силы и допустимости насилия, протестной активности у курсантов ВИПЭ ФСИН России (Сперанская и др., 2022); проведено комплексное исследование агрессивности школьников (Адрианова и др., 2022), изучены возможности использования методики для предупреждения преступлений экстремистской и террористической направленности (Георгадзе, 2024); произведена оценка протестной активности московского студенчества (Ларина и др., 2023); осуществлена организация профилактической работы с воспитанниками СУВУ (Бойкина и др., 2024); были проведены модификации методики с использованием отдельных шкал пунктов и статистической переработкой опросника с использованием в том числе нечеткого подхода (Каган, Леухова, Киндяков, 2022; Марченко, Колесникова, 2024); на данных молодежи Чеченской Республики была показана отрицательная взаимосвязь допустимости агрессии с различными видами и компонентами толерантности (Саидов, 2023); показана взаимосвязь системы «симпатия—эмпатия» в радикализации молодежи, особенно девушек (Тупикова и др., 2023); получены данные о выраженности показателей по шкалам «Конвенциональное принуждение» и «Антиинтрацепция» у студентов ТвГТУ и ТвМГУ (Евстифеева, 2024); Проведены исследования автономии и агрессии у подростков (Хломов и др., 2022). Все это говорит о значительном интересе как к данной теме, так и к методике.
Проведенные ранее исследования на подростковой и юношеской выборке показали неприемлемость одиннадцатифакторной структуры и необходимость модернизации методики (Хломов, Варенов, 2023; Хломов, Варенов, Бочкова, 2024). Это определило цель данного исследования — разработка сокращенной версии методики диагностики насильственного экстремизма и ее валидизация и апробация на юношеской выборке, потенциально являющейся группой риска ввиду возрастных особенностей. Как и предыдущая версия, данная методика не ставит перед собой цель выявления индивидуальных склонностей или прогнозирование риска индивидуального экстремистского или террористического поведения, а только оценку социальной среды с точки зрения обнаружения диспозиций, способствующих формированию насильственного экстремизма, нацелена на выявление условий и мишеней профилактики (Давыдов, Хломов, 2017; Злоказов и др., 2022).
Материалы и методы
Исследование (использовался онлайн-опрос) проводилось с помощью следующих методик:
- Опросник уровня агрессивности Басса-Перри в адаптации С.Н. Ениколопова и Н.П. Цибульского (Ениколопов, Цибульский 2007);
- Опросник легитимизированной агрессии С.Н. Ениколопова и Н.П. Цибульского для оценки социально одобряемой агрессии (Барканова, 2009);
- Методика диагностики диспозиций насильственного экстремизма (Давыдов, Хломов, 2017).
Исследование проводилось на молодежной выборке с целью проверки структуры и внешней валидности методики. Адаптация методики диспозиций насильственного экстремизма проводилась на выборке из 715 студентов российских вузов (РАНХиГС, НИУ ВШЭ, РУТ, МФТИ, КУБГУ), 465 из которых женского пола (65%). Средний возраст участников исследования составил 19,22, стандартное отклонение SD — 2,82. Минимальный возраст участника исследования — 19 лет, максимальный — 26 лет.
Результаты
Проверка факторной структуры
При проверке факторной структуры 11-факторной модели при помощи конфирматорного факторного анализа была выявлена ее непригодность: χ2 = 8343,141, p < 0,001, RMSEA = 0,066, CFI = 0,361, TLI = 0,34. По этой причине нами было принято решение применить эксплораторный факторный анализ с целью выяснения количества факторов, выделенных на собранных данных. Данные являлись пригодными для факторизации: КМО = 0,874 (> 0,5), χ2 = 12126,727, df = 2145,000, p = 0,001 (Bartlett’s Test of Sphericity).
В результате факторизации было выделено 9 факторов: нами была установлена минимально приемлемая факторная нагрузка 0,4 (см. Приложение 1).
Далее мы решили проверить приемлемость полученной структуры при помощи конфирматорного факторного анализа, и, поскольку фактор не может измеряться только одним вопросом, провели проверку 6-факторной модели, исключив факторы № 7—9. Получившаяся модель оказалась слабо приемлемой: χ2 = 1602,535, p < 0,001, RMSEA = 0,052, CFI = 0,822, TLI = 0,806. По этой причине мы исключали пункты из шкал до достижения моделью достаточно приемлемых значений: χ2 = 372,199, p < 0,001, RMSEA = 0,044, CFI = 0,925, TLI = 0,908. В итоговую версию вошли 20 вопросов, распределенных между шестью факторами (см. Приложение 2).
При сравнении моделей было также обнаружено, что 6-факторная «сокращенная» версия является более приемлемой (табл. 1).
Таблица 1 / Table 1
Сравнение показателей 11-факторной и 6-факторной моделей
Comparison of the 11-factor and 6-factor models
|
Модель / Model |
Log-likelihood |
AIC |
|
11-факторная модель / the 11 factor model |
–71073,382 |
142538,763 |
|
6-факторная модель/ the 6 factor model |
–22059,686 |
44269,372 |
Показатель log-likelihood лучше у 6-факторной модели: –22059,686 > –71073,382; такой же результат был показан и по критерию Акаике (AIC): 44269,372 < 142538,763.
Внешняя валидность
Для проверки внешней валидности были использованы Опросник легитимизированной агрессии и Опросник агрессии Басса—Перри, представлены в табл. 2. При проверке соответствия нормальному распределению было выявлено, что распределения по всем шкалам отлично от нормального (< 0,05), поэтому при дальнейших расчетах была использована непараметрическая корреляция Спирмена.
Таблица 2 / Table 2
Результаты проверки связи диспозиций насильственного экстремизма
и шкал опросника агрессии
и шкал опросника агрессии
Results of the connection between violent extremism dispositions
and the aggression questionnaire scales
and the aggression questionnaire scales
|
Шкалы опросников/ Questionnaire scales |
Физическая агрессия / Physical aggression |
Гнев / Anger |
Враждебность/ Hostility |
Общий показатель агрессии / Overall aggression score |
|
Д1/D1 |
rho = 0,116 |
rho = 0,029 |
rho = 0,003 |
rho = 0,068 |
|
Д2/D2 |
rho = 0,065 |
rho = 0,046 |
rho = –0,004 |
rho = 0,057 |
|
Д3/D3 |
rho = 0,239 |
rho = –0,32 |
rho = 0,059 |
rho = 0,124 |
|
Д4/D4 |
rho = 0,123 |
rho = 0,027 |
rho = 0,008 |
rho = 0,069 |
|
Д5/D5 |
rho = 0,195 |
rho = 0,135 |
rho = 0,015 |
rho = –0,032 |
|
Д6/D6 |
rho = 0,139 |
rho = –0,057 |
rho = 0,077 |
rho = 0,083 |
Примечание: значимые связи выделены курсивом.
Note: significant connections are highlighted in italics.
При выявлении наличия связи между диспозициями насильственного экстремизма и шкалой опросника агрессии было выявлено, что физическая агрессия значимо положительно коррелирует со всеми диспозициями, кроме Д2. Важно заметить, что все связи при этом являются крайне слабыми (rho < 0,3), наибольшая связь была обнаружена между физической агрессией и Д3 (rho = 0,239, p = 0,000). «Гнев» оказался положительно слабо связан только с Д5 (rho = 0,135, p = 0,000). «Враждебность» также показала значимую положительную слабую связь только с одной диспозицией — Д6 (rho = 0,077, p = 0,038). Общий показатель агрессии статистически значимо положительно слабо связан с Д3 (rho = 0,124, p = 0,001) и Д6 (rho = 0,083, p = 0,026).
В таблице Приложения 3 представлены результаты, демонстрирующие наличие связи между легитимизированной агрессией в политике и каждой из диспозиций насильственного экстремизма, кроме Д2; причем наиболее сильная положительная связь была обнаружена с Д3 (rho = 0,263, p = 0,000). Легитимизированная агрессия в личном опыте также оказалась связана со всеми шкалами, кроме Д2: наиболее сильные связи была обнаружены с Д3 (rho = 0,280, p = 0,000) и Д5 (rho = 0,221, p = 0,000).
Легитимизированная агрессия в воспитании оказалась значимо связана с Д1 (rho = 0,085, p = 0,022), Д3 (rho = 0,199, p = 0,000) и Д5 (rho = 0,250, p = 0,000); легитимизированная агрессия в спорте значима связана с теми же диспозициями: с Д1 (rho = 0,088, p = 0,019), с Д3 (rho = 0,195, p = 0,000) и с Д5 (rho = 0,148, p = 0,000).
Легитимизированная агрессия в СМИ оказалась связана только с двумя диспозициями: с Д3 (rho = 0,082, p = 0,029) и Д5 (rho = 0,078, p = 0,038), однако обе связи являются крайне слабыми.
При этом мы выявили, что общий показатель агрессии значимо связан с каждой диспозицией, кроме Д4. Наиболее сильные связи были продемонстрированы с Д3 (rho = 0,242, p = 0,000) и Д5 (rho = 0,225, p = 0,000).
При адаптации методики диспозиций насильственного экстремизма на выборке студентов оригинальная 11-факторнаяя структура методики не подтвердилась. При сравнении различных вариантов моделей наиболее приемлемой оказалась версия, состоящая из 6 факторов (см. Приложение 4, Приложение 5).
Обсуждение результатов
При проверке связи шести новых диспозиций со шкалами легитимизированной агрессии в различных сферах было выявлено, что «мистичность» не связана с проявлением агрессии, что согласуется с результатами проверки внешней валидности с опросником Басса—Перри. По всей видимости, диспозиция «мистичность», являясь важной составляющей насильственных, экстремистских действий, не является ядром, определяющим агрессивное поведение. Обнаруженные связи с другими диспозициями носили крайне слабый характер, вопреки статистической значимости. Наиболее сильные связи были обнаружены с диспозициями «дегуманизация» и «допустимость насилия», что является подтверждением того, что рассмотрение людей в качестве объектов, бесчеловечное отношение к ним, ксенофобия, а также восприятие насилия как допустимого механизма решения проблемы являются явными маркерами экстремистской деятельности. Однако снова были обнаружены крайне слабые связи с «открытостью и миролюбием», что говорит о необходимости дополнительной проверки.
Описание структуры опросника
Для интерпретации новых выделенных диспозиций насильственного экстремизма мы опирались на оригинальную факторную структуру методики, сопоставляя пункты с факторами, к которым они относились ранее.
Таким образом, первая диспозиция (Д1) получила название «дегуманизация»: она является сокращением диспозиции «деструктивность и цинизм» и проявляется в объектном отношении к людям, обесценивании эмоциональных, теплых близких и важных отношений с людьми таких как дружба, любовь, брак и т. п. Характерными проявлениями будут сексизм, материалистическое и предубежденное представление о мотивах других людей, объяснение поведения окружающих целями индивидуальной конкретной выгоды. При сильно выраженной данной диспозиции ценность жизни, значимость любого человека, как противника, так и сторонника, включая собственную, низкая. Это создает условия, при которых жизнь окружающих с легкостью приносится в жертву любой «идее», при этом противники воспринимаются как неполноценные люди («генетический мусор»), к которым не следует применять сострадание и нормы человеческих отношений.
Вторая диспозиция (Д2) получила название «мистичность»: она характеризуется тенденцией к внешнему локусу контроля, при этом ответственность за происходящее приписывается внешним силам. Одновременно мир разделяется на обычных людей и избранных, особенных людей, при этом у испытуемых с сильно выраженной шкалой будет тенденция к досягаемости такой исключительности. У испытуемого может быть сильно выражено убеждение в мистическом предначертании собственной судьбы и особой миссии своей социальной группы. Это может сочетаться с установками национального (религиозного, расового, классового и т. д.) шовинизма. Суеверность, увлечение теориями заговора, любовь к символам, рунам и фашисткой и языческой символике позволяют апеллировать к мистическому откровению, интуиции и позволяет игнорировать или заменять логические рассуждения или противоречия с юридическими или моральными законами. В основе диспозиции лежат желание ухода от ответственности и защита от страха перед реальностью, стремление к объяснению явлений окружающего мира простыми схемами, потребность в редукции, в устранении логических противоречий в своем поведении, и при этом моральном оправдании.
Третья диспозиция (Д3) — «допустимость насилия» как предпочитаемого способа достижения целей и разрешения противоречий, включающий в себя легализацию импульсивности и право на демонстрацию националистической враждебности. Данная диспозиция предполагает не только оправдание физического и социального насилия, но и готовность совершить его. Проявлением данной диспозиции являются: восприятие реальности в категориях «сильный—слабый» и «доминирование—подчинение», вера в эффективность насилия как средства решения социальных проблем. Насилие является способом обеспечить статус, авторитет, честь, безопасность. Диспозиция отражает стремление навязать окружающим свои взгляды любой ценой, неприятие ценностей универсализма (по Ш. Шварцу). Диспозиция может имплицитно поддерживаться совокупностью имеющихся в обществе норм и ценностей, известной как культура насилия. Противоположностью такой диспозиции выступает признание необходимости договариваться и учитывать мнение других, независимо от их «силы».
Четвертая диспозиция (Д4) была проинтерпретирована как «готовность к агрессивному поведению». Здесь предполагается наличие устойчивого определенного состояния готовности действовать крайне агрессивно. Многие исследователи выводят склонность к экстремистской агрессии из социальных условий, прежде всего неустроенности, неудовлетворенности своим положением, ведущих к накоплению фрустрации. К фрустрации ведут как реальные финансовые проблемы семьи, безработица, отсутствие возможности социального продвижения, завышенные ожидания на фоне навязчиво транслируемых в СМИ ценностей потребления и успеха, так и завышенные ожидания. Естественным следствием фрустрации является агрессия. Если непосредственно проявить агрессию в направлении фрустрирующих объектов (школа, родители, государство и т. д.) человек не может вследствие ожидаемых негативных последствий, то агрессивные импульсы сдерживаются, что может явиться источником дополнительной фрустрации. Сдержанная агрессия обычно «смещается» — направляется не против непосредственного источника фрустрации, а на какой-либо другой объект, например мигрантов, бездомных и т. д. В формировании данной диспозиции также участвует подавление враждебных чувства по отношению к себе или авторитетам своей группы и проекцией на группы чужаков.
Пятая диспозиция (Д5) оказалась отличной от остальных — она стала контрфактором, включив в себя только обратную шкалу. Мы противопоставили «открытость и миролюбие» остальным диспозициям, поскольку выраженность данной диспозиции включает в себя убеждение о необходимости договариваться и учитывать мнение других независимо от их «силы». Готовность применять сострадание и нормы человеческих отношениях обозначает ценности уважения и достоинства. Проявленность этой диспозиции выступает защитным фактором по отношению к насильственному поведению.
Шестая диспозиция (Д6) — «редукционный максимализм», она обозначает стремление к однозначности образа мира, неприятие отличий других людей, отрицание возможности инакомыслия и готовность настаивать на своих взглядах любой ценой и, таким образом, неприятие ценностей универсализма (по Ш. Шварцу). Потребность, лежащая в основе интолерантности, отражает необходимость избегать когнитивный диссонанс, иметь простой и непротиворечивый образ мира, снять ответственность за оценку других и выбор своего поведения в неоднозначных социальных ситуациях. Эта диспозиция имеет большое значение для формирования ксенофобии. Выраженный слабо, полюс этой диспозиции проявляется в терпимости к противоречиям, готовности согласится с правом другого на иную точку зрения, принятии возможной ошибочности собственной позиции, способности к децентрации.
Итоговый вариант опросника и ключ представлены в Приложении 5.
Заключение
В результате валидизации методики диспозиций насильственного экстремизма на испытуемых юношеского возраста было выявлено, что ранее предложенная одиннадцатифакторная структура методики является неподходящей и, как следствие, требует концептуального пересмотра (Хломов, Варенов, Давыдов, 2024). Мы рассмотрели ряд альтернативных моделей методики диспозиций насильственного экстремизма при адаптации на студенческой выборке. Наиболее приемлемой оказалась шестифакторная версия, в которой были выделены следующие диспозиции: «дегуманизация», «мистичность», «допустимость насилия», «готовность к агрессивному поведению», «редукционный максимализм» и «открытость и миролюбие» как контрфактор. Полученная модель оказалась надежной и валидной (внутренняя и внешняя валидность).
Мы считаем важным еще раз подчеркнуть, что фактор допустимости агрессии и склонность к ее реализации является одной из ведущих черт насильственного экстремизма: при его отсутствии у человека наблюдаются только радикальные убеждения, которые могут так и не дойти до стадии намерений и, тем более, действий. Это согласуется с предложениями, представленными в работе коллег (Stankov, Saucier, Knežević, 2010). Предлагаемая в данной статье методика диагностики диспозиций насильственного экстремизма может быть соотнесена с моделями радикализации F. Moghaddam вплоть до стадии моральной готовности. Шкалы, связанные с допустимостью насилия и готовностью к агрессивному поведению могут быть соотнесены с последней стадией по модели R. Borum. Сочетания выраженности крайних значений по шкалам дегуманизации, допустимости насилия, соотносятся с готовностью к действию по моделям B. Doosje, K. McCauley, S. Moskalenko, что в большей степени раскрывает полюс, связанный с поступками, поведением, чем с убеждениями (Дворянчиков, Бовин, Бовина, 2025; Doosje et al., 2016; McCauley, 2017). Полученная новая структура подтверждает высокую значимость фактора допустимости насилия и рассмотрение его в качестве адекватного индикатора одного из основных поведенческих составляющих экстремистского поведения. В дальнейшем необходимо провести адаптацию новой модели методики на других выборках, включая старших подростков (на младших подростках одиннадцатифакторная структура показала неприемлемость) (Хломов, Варенов 2023) и другие группы риска вовлечения в экстремистскую деятельность, а также на осужденных за преступления экстремистского характера (Дворянчиков, Бовин, Бовина, 2025).
Ограничения. В данном исследовании не была проведена экспертная внешняя валидизация, не соотнесены высокие баллы по полученным шкалам с реальным насильственным поведением, отсутствуют шкалы оценки социальной желательности, искренности, лжи, случайного заполнения. Методика не оценивает индивидуальное психологическое благополучие, не оценивает индивидуальный риск совершения насильственного экстремистского поведенческого акта. В новой версии методики нет оценки протестного настроения, степени политического, религиозного вовлечения, идентичности с соответствующими убеждениями. Выборка носит общий характер, требуются дополнительный кросс-культурные исследования, в том числе среди не имеющих и не получающих высшее образование, молодежи.
Limitations. In this study, expert external validity was not conducted, and high scores on the scales were not correlated with actual violent behavior. There are no scales for assessing social desirability, sincerity, lies, or random filling. The method does not assess individual psychological well-being or the individual risk of committing a violent extremist act. The new version of the method does not assess protest attitudes, political or religious involvement, or identity with corresponding beliefs. The sample is general, and additional cross-cultural research is required, including among young people who do not have or receive high education.