Мотив кавказского разбойника Мулла-Нура в творчестве В.И. Даля и А.А. Бестужева-Марлинского

1193

Аннотация

В статье на примере одного образа рассматривается динамика стилевых исканий русской прозы середины тридцатых-сороковых годов, переход от романтизма к физиологическому очерку. Изображая одного и того же реально существующего персонажа, благородного разбойника, Даль и Бестужев-Марлинский используют различные подходы. Даль лаконичен, этнографически точен, не стремится вызвать восхищение читателя. Бестужев украшает персонажа, усложняя его психологию, изображая глубокий внутренний мир, не присущий кавказскому кочагу.

Общая информация

Ключевые слова: мотив, романтизм, физиологический очерк-биография, Кавказ, благородный разбойник

Рубрика издания: Мировая литература. Текстология

Тип материала: научная статья

Для цитаты: Багратион-Мухранели И.Л. Мотив кавказского разбойника Мулла-Нура в творчестве В.И. Даля и А.А. Бестужева-Марлинского [Электронный ресурс] // Язык и текст. 2014. Том 1. № 1. С. 47–52. URL: https://psyjournals.ru/journals/langt/archive/2014_n1/67274 (дата обращения: 24.07.2024)

Полный текст

 

Тема Кавказа к 40-м годам XIX века перестала быть новинкой в русской литературе, стала осваиваться литературой массовой, литературой для народа. Этнографические очерки В.И. Даля, и в том числе «Рассказ лезгинца Асана о похождениях своих», опубликованный в 1848 году в «Современнике», стоят на границе между ними. С одной стороны — привычные для читателя мотивы «воинственного разбоя», плена, любви «девы гор» к герою, благородному мстителю, защитнику бедняков, кочующие из одного произведения в другое.  С другой —  точность и простота изложения в описании экзотического быта представителей разных этносов, отсутствие романтических преувеличений, интерес к описанию среды, характерный для очерка-биографии натуральной школы. Опыт хивинского похода дал возможность В.И. Далю прикоснуться к документальным рассказам разных персонажей: пленника Федора Федоровича Грушина, невольника Андрея Никитина, вышедшего из плена астраханского мещанина Тихона Ивановича Рязанова, Якова Зиновьева, портупей-поручика Медянина. Жанр очерка, сочетающего свидетельство главного героя и авторскую позицию, документальное и художественное, был не нов для сказочника Казака Луганского.

«Рассказ лезгинца Асана о похождениях своих» строится как прямая речь главного героя, его собеседник не представляет интереса для читателя и автора. В.И. Даль представляет биографию героя, благородного разбойника, но не столько делает акцент на авантюрности поступков, сколько вводит читателя в обстоятельства сложных межэтнических отношений, существующих на Кавказе, с которыми Асану пришлось столкнуться с первых лет жизни. Подобное соотношение изображения характера и среды свойственно физиологическому очерку этого времени.

Рассказ о различных мирах, таящихся в обыденной жизни и существующих одновременно, характерен для различных авторов. Например, молодой А.Н. Островский в «Записках замоскворецкого жителя» писал: «Милостивые государи и государыни, спешу поделиться с Вами открытием. 1847 года апреля 1-го дня я открыл новую страну, никому до сего времени в подробности не известную» [5, с.105].

«Рассказ лезгинца Асана» Даля отражает две тенденции русской литературы. С одной стороны, это складывающийся из серии эпизодов очерк-биография, с другой — проза, завершающая традиции романтической повести с ее исключительным героем, носителем знаковой нестандартной биографии, которые так любил описывать А.А. Бестужев- Марлинский.

Даль наделяет своего героя редкой профессией и показывает, что разбойником Асан становится невольно, не в силу избранничества или каких-то исключительных личных качеств, а в силу обстоятельств, непосильной нужды и необходимости кормить близких. Энергичный и находчивый, герой проявляет большую изобретательность. В частности, чтобы придать себе весу и избежать опасности, он упоминает известного на Кавказе разбойника Мулла-Нура, называя себя его товарищем. Он показан эпизодически, глазами главного героя. «Рассказ» имеет подзаголовок: «Писано со слов рассказчика». Этим определяется лаконичность изображения.

После ряда дерзких ограблений Асан решает использовать имя Мулла-Нура для устрашения окружающих, выдавая себя за приспешника знаменитого абрека. Затем герой встречается с легендарной личностью и, оказавшись в ситуации опасности, сражается вместе с ним с врагами. Для героя Мулла-Нур - некий идеал разбойника. Он грабит богатых, раздает награбленное бедным в соответствии с кодексом чести «благородного разбойника». Асан также, вступив на путь грабежа в силу обстоятельств — необходимости кормить младших братьев и сестру в период голода, строго следит за тем, чтобы награбленное доставалось бедным, нищим, голодающим и т. д. Изображению ловкости, личной храбрости, находчивости и стойкости Асана посвящен «Рассказ...» В.И. Даля.

Строгость и этнографическая точность отличают манеру письма этого произведения. Даль лишь пунктирно намечает распространенные мотивы кавказской темы, хорошо известные читателям: мотивы плена, любви к сочувствующей герою девушке Гюзель и т. д. Больше внимания автор уделяет тому, из чего может вспыхнуть кровная месть, как она может быть прекращена, что представляет из себя тот мир, «где рыскает в горах воинственный разбой» (Пушкин). И Асан, и Мулла-Нур — органическая часть этого мира. Оба они живут по заветам предков, выделяясь лишь личной силой, дерзостью и удачливостью.

Если у Бестужева-Марлинского Мулла-Нур живет в окружении романтического пейзажа, фольклорной истории, то герой В.И. Даля существует в ином контексте. «Петербургский дворник», «Денщик», «Чухонцы в Петербурге», короче - «Небывалое в былом и былое в небывалом».

Теоретик романтического натурализма Жюль Жанен писал, что для писателя задача описать шестиэтажный парижский дом не менее почетна, чем рассказать о египетских пирамидах.

«Существует нечто более занимательное, чем египетские пирамиды, Кремль или ледники Швеции, чем все диковинки, которые стремятся посмотреть с такими затратами и мучениями: это громадный парижский дом в многолюдном квартале, заселенный от фундамента до крыши. Во втором этаже — чрезмерная роскошь, под самой крышей — чрезмерная бедность, в середине — изобретательная деятельность. Шарлатаны, законники, финансисты; Фрине на соломе и Фрине на перине, и на каждом шагу — новые декорации. На первом этаже — торговая вывеска, которая раскачивается по воле ветра; на антресолях — приказчики, касса, звон золота и бесконечные цифры; дальше — контора нотариуса, спешащая толпа и накопившиеся дела — женитьбы или завещания; дальше — человек, единственное счастье которого — делать визиты и принимать визитеров, внушительные лакеи и маленькие собачонки; выше ютятся семьи, обстановка меняется, уединенный труд обитает здесь; это последняя степень среднего достатка, крайняя ступенька, за которой больше нет благоденствия, ограниченной и деятельной буржуазии; работающая женщина, плачущий ребенок, щебечущая канарейка. Еще выше — немые двери, маленькие и узкие спальни, безмолвный счет, приколотый к дверям, бесполезный лакей в передней, который дрожит от холода, словно в день немилости, и не дождется никого, чтобы возвестить о его приходе; выше, наконец, — ремесленник под самой крышей, ремесленник, который гремит железом, который сочиняет мемуары и поэмы; гризетка, в романтических мечтах возводящая свой испанский замок напротив окна в тени настурций, или, может быть, чего- нибудь повыше, ложе из соломы, рыдания, венецианские свинцовые камеры летом, ледяной холод зимой, всю жизнь страдания. И там — ни отблеска свечи из нижних этажей, ни аромата из кухни, ни отзвука песен, ни оживления во дворе — лишь зрелище чердаков, выступающих наружу. Сено, торчащее из окошек и наполняющее лестницы сельским запахом, решительно водворилось здесь в оскорбительном изобилии, что дает понять, какая дистанция отделяет несчастного человека от красивой лошади» (франц.) [2, с.79].

Противопоставляя экзотику обычной жизни, Жанен фактически рисовал проблематику и темы будущей литературы. «Физиология» Петербурга, которая появилась как отклик на «физиологию» парижского дома, подразумевала иную стилистику, отсутствие романтической избыточности, сдержанность и правду. «Рассказ лезгинца Асана» написан именно в такой манере.

Серия сборников физиологических очерков, которые с 1841 года выпускал А.П. Башуцкий, называлась «Наши, списанные с натуры русскими» . Именно для этого издания М.Ю. Лермонтов написал очерк «Кавказец», отличающийся скупостью деталей, описанием среды, иронией.

В.И. Даль, проведя потенциально романтического героя через ряд приключений, переводит его в новый регистр — маленького человека.

Показав Асана несущим солдатскую службу, автор рисует новый поворот судьбы героя. После того, как его не берут в гвардию, Асан бежит из плена воинской неволи. Автор сообщает, что солдат строят и майор «проходя по фронту, <...> выдвинул меня вперед, но батальонный командир сказал ему что-то по-французски, и тот осадил меня опять назад, в строй. Со мной стоял один разжалованный в солдаты; он перевел мне после слова нашего майора, что-де “этот сдан в солдаты с Кавказа, из горцев за большие преступления и без выслуги”. Услышав это, я вдался в такую тоску, что у меня отпала охота к службе и ко всему на свете. Я положил бежать» [2, с. 197].

Скитания Асана в Финляндии и Петербурге описаны особенно интересно. Даль не придерживается каких-либо предвзятых представлений о горской солидарности, помощи земляков и т. д. Современная история диктует поведение героев, и кодекс горской чести отступает перед законами империи: земляки, расчувствовавшись, слушают лезгинскую песню в исполнении Асана в Петербурге, тем не менее выдают его - беглого солдата - властям. Оказавшись в тюрьме с истинно верующим русским мужиком, герой начинает учиться грамоте, а затем знакомится с основами христианства. Даль сообщает об этом очень кратко, но убедительно. «Тут родилась у меня первая мысль о том, чтобы креститься... нищенство и вечная резня в горах наших мне теперь были противны; я стал понимать, что человек не должен жить, как живет зверь <...> злоба мести во мне угасала» [2, с. 202].

Последние строки «Рассказа лезгинца Асана», скорее, напоминают стиль записок прозы XVIII века и массовой литературы середины XIX-го, с их тяготением к ясности фабулы, отсутствию психологизма и торжеству справедливости. В.И. Даль завершает рассказ, развивавшийся естественно и плавно, несколько заданно. Герой рассказывает, что, перейдя в христианство, «я принялся за службу, чтобы служить так, как велят Бог и государь; а не послужив и двух лет, я был переведен в гвардию. Молю Бога за царя и моих благодетелей» [2, с. 206]. Этот несколько литературный финал никак не подготовлен описанием внутреннего мира героя и воспринимается как авторское вмешательство.

Принципы изображения кавказских разбойников А.А. Бестужевым-Марлинским существенно отличаются от манеры письма Даля. Романтическая избыточность его стиля строится на преувеличениях, сочетаних чувствительного и ужасного, восходящих к сентиментализму. В отношении же Мулла-Нура Бестужев развивает идеальное представление о герое.

A. А. Бестужев-Марлинский посвящает Мулла-Нуру свой последний роман и идет по пути психологического усложнения. Произведение строится на двух параллельных сюжетных линиях, связанных с двумя различными героями. Мулла-Нур предстает перед молодым Искандер-беком личностью сложной и раздвоенной. Искандер-бек восхищается вольной и отважной жизнью разбойника. Однако автор предостерегает молодого человека от восхищения «грозой Дагестана», передает неоднозначность этой жизни: «Но грустно качал головою Мулла-Нур, слушая неопытного юношу. <...> У всякого есть своя звезда, - возразил он, - не завидуй мне, не ходи по моему следу; опасно жить с людьми, но и без них скучно. <...>Было время, я ненавидел людей; было время, я презирал их; теперь устала душа от того и другого. На один год станет забавы для гордого внушать своим именем страх и недоверчивость <...> Потом наступает злая охота унижать людей <...> топча под ноги все, чем дорожат они более души... Жалкая потеха! Она забавляет на миг, а дает желчи на месяц, потому что? как ни дурен человек, а все-таки он брат нам» [1, с. 240].

B. И. Даль не касается этой стороны жизни знаменитого разбойника. Перед ним не стоял, в отличие от Бестужева-Марлинского вопрос о гибельности бунта героя- индивидуалиста, который мучил Бестужева. Не случайно в повести «Мулла-Нур» сюжет развивается параллельно, автор описывает двух героев. Один - Искандер-бек - чистый юноша, исполняющий наказ жителей Дербента, совершающий подвиг ради своих соплеменников. Другой - Мулла-Нур, помогающий устроить счастью Искандер-бека с Кикчене, наказывающий корыстного судью и восстанавливающий человеческую и социальную справедливость, обуреваем сомнениями и разочарованием в своем образе жизни и своей разбойничьих подвигах. Все это являлось авторским вымыслом, к реальному дагестанскому кочагу имеющим малое отношение. Естественно, что всего этого нет в «Рассказе лезгинца Асана» В.И. Даля. Ф.З. Канунова, сравнивая эти два образа в творчестве В.И. Даля и А.А. Бестужева-Марлинского, приходит к следующим выводам: «Стремление к строгой объективности, полное отсутствие романтико-идеализирующего начала резко отличает Даля-повествователя, Даля-этнографа от Бестужева, у которого “реальное” дается в самой неразрывной связи с “идеальным” и чаще во имя последнего. Естественно, что Даль, точно следуя за фактами, не увидел противоречивого внутреннего мира Муллы-Нура, не оценил его сложной философии и драматизма его положения. Все эти черты характеризуют уже не знаменитого дагестанского кочага, а романтического героя Бестужева, образ которого заключает в себе значительный для писателя 1830-х гг. нравственно-философский смысл» [6, с. 609].

Точность и документальность изображаемых В.И. Далем событий подтверждается мемуарной литературой.

В.И. Даль дважды переиздавал это произведение. В 1865 году повесть получила новое название «Лезгинец Ассан. Написано под его диктовку В.И. Далем». Сама перемена заглавия говорит о тенденции к документальности и безыскусности, характерных для творчества писателя-ученого в это время.

 

Литература

  1. Бестужев-Марлинский  А.А. Мулла-Нур //  А.А. Бестужев-Марлинский. Кавказские повести.  Спб: Наука, 1995.  С. 185-288.
  2. Виноградов В.В. Романтический натурализм. Жюль Жанен и Гоголь // Виноградов В.В. Поэтика русской литературы. 1976. http://feb-web.ru/feb/gogol/critics/v76/V762482-.htm (Дата обращения: 20.11.2013).    
  3. Даль В.И. Рассказ лезгинца Асана о похождениях своих // Даль В.И. Полное собрание сочинений в 10 т. Т. 2.  Спб; М.: тип. Вольфа, 1897-98.  С. 454.
  4. Лезгинец Ассан. Написано под его диктовку В.И. Далем.  Спб: Военная типография, 1865. С.176.
  5. Лотман Л.И. «Записки замоскворецкого жителя» Островского. (История и эволюция замысла)// Труды отдела новой русской литературы. Институт литературы АН СССР (Пушкинский Дом).  М.-Л.: изд. АН СССР, 1948.  С. 69-143.
  6. Канунова Ф.З. А.А. Бестужев-Марлинский и его «Кавказские повести»// А.А. Бестужев-Марлинский. Кавказские повести.  Спб: Наука,1955.  С. 549-618.

Информация об авторах

Багратион-Мухранели Ирина Леонидовна, кандидат филологических наук, доцент кафедры лингводидактики и межкультурной коммуникации факультета иностранных языков, ФГБОУ ВО «Московский государственный психолого-педагогический университет» (ФГБОУ ВО МГППУ), Москва, Россия

Метрики

Просмотров

Всего: 1760
В прошлом месяце: 11
В текущем месяце: 0

Скачиваний

Всего: 1193
В прошлом месяце: 4
В текущем месяце: 1