Мотив утешения у передвижников

1089

Аннотация

Исследование выполнено при поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ). Проект 07-06-00477а. В статье рассматриваются особенности творчества русских худож-ников-передвижников с точки зрения понимания ими искусства как сред¬ства воспитания человеческого сердца. Авторы показывают, что мо¬тив утешения у передвижников есть мотив деятельного сочувствия, ак-тивного участия зрителя в том смысловом сюжетном пространстве, которое создано художником средствами искусства.

Общая информация

Рубрика издания: Философия, антропология, культура

Для цитаты: Донец В.В., Федунина Н.Ю., Шерягина Е.В. Мотив утешения у передвижников // Консультативная психология и психотерапия. 2007. Том 15. № 3.

Полный текст

 

Утешение - одно из самых желанных в душевной жизни человека явлений. Каждый из нас знает, как тяжела, невыносима безутешность, а также, как порой тяжело бывает утешить - настроиться, найти в себе это «дрожание струны», подобрать слова. Как беспомощны порой оба -и безутешный, и утешающий - привычные штампы нелепы, всеохватывающее «все будет хорошо» бессильно. Иногда молчание утешительнее слова, как «тишина красноречивей звука». Но также мы знаем, как многолико утешение.

Размышляя над этой темой, мы решили обратиться к сфере искусства. Во-первых, потому что оно само таит в себе могущественные силы утешения, как для творца, так и для зрителя. Во-вторых, произведения искусства могут служить своего рода «микроскопом или телескопом», увеличивая, придавая необходимую выпуклость, ясность предмету изучения (Тэн, 1894). А в-третьих, то, как мы утешаем, и в чем ищем утешения, связано с нашей картиной мира, видением себя в этом мире, а именно этот аспект в обобщенной художественной форме, в своей смысловой целостности ярко представлен в произведениях искусства.

Мы выбрали для начала одно из направлений русской живописи, передвижников, и попытаемся поразмышлять над их манерой утешения, связанной с особым пониманием человека в мире, его места и предназначения, а также спецификой задач, которые ставят перед собой эти художники.

Товарищество передвижных художественных выставок было создано в 1870г. по инициативе Г.Г.Мясоедова, В.Г.Перова, И.Н.Крамского, Н.Н.Ге и др. Искусство понималось ими как средство воспитания, просвещения души, правдивого и нравственного диалога с человеком, диалога, взывающего к сердцам. Свою задачу они видели не только в констатации таких «случаев» окружающей жизни, которые невозможно воспринимать без гнева и боли, но и поиске положительных начал бытия, нравственных ориентиров для общества. Передвижник не «пишет» картины, но служит высоким идеалам, как это было и в классицизме. Но если классицизм стремится показать идеал, понимая это как способ воспитания души (видя благородное, доброе, достойное остаться в вечности, человек учится быть таким же и поступать так же), то установка передвижников - показывать и то, что противоречит идеалу. Рассматривая это как свой подход к просвещению души, они сталкивают нас с тем, на что мы бы с удовольствием закрыли глаза, взывают к нашей совести и человечности.

Если 18 век, классицизм, принципиально не показывает ничего злого, некрасивого, недостойного (люди и события в этих картинах - идеал, а надежда и утешение - в «правильности» события), то у передвижников не само событие дарит надежду и утешение, а поведение людей внутри него. Передвижники ведут со зрителем особый диалог. Н.Н.Ге так писал о своих картинах, отображающих события Страстной недели: «Я хочу, чтобы, выходя с выставки, они забыли про свои глупые заботы, я хочу потрясти их сердца страданиями Христа». А Васнецов говорил об «Аленушке», что написал ее для горячего человеческого сердца. Вот к чему они обращаются в зрителе - не просто внимать, но участвовать, не созерцать, но со-действовать. Картины передвижников почти всегда развернуты на зрителя, обращены к нему. Эта открытость вовне, когда зритель становится как бы частью картины, - важный прием у передвижников. Даже если вы не найдете в сюжете картины «физического» утешения, когда один герой утешает другого, этот мотив - один из самых важных, и именно зритель должен стать тем другим, который готов утешить и помочь; зритель здесь - один из героев.

У передвижников утешение часто сближается с надеждой, участием, сочувствием и содействием. Передвижники изнутри события проверяют людей, предлагая совершить нравственный выбор, ставя глобальные философские задачи. И не просто перед обществом в целом, но перед каждым человеком.

Суриков. «Боярыня Морозова» (1887). Художник ставит нас, зрителей, на снег за только что проехавшими санями, но мы не смешиваемся с толпой, не бежим по бокам. Сани идут вперед и немного вверх. Боярыня уезжает навсегда. Ближайший к зрителю предмет в картине - миска для подаяния. И от нас, зрителей, не требуется оценить роль личности в истории, права боярыня или нет, - просто жалко ее. При всей громадности происходящего, когда вершатся судьбы, важно, что мы все-таки люди. История существует, потому что есть живые люди. И нельзя не заметить: смотришь на нее - птица с перебитым крылом, опускаешь глаза - миска для подаяний.

«Утро стрелецкой казни» (1881). Казалось бы, что может быть бе­зутешнее казни? В воздухе горький привкус ненависти, страха, отчаяния, горя, обреченности, непокорности. Но, как мы замечали, надежда у передвижников не в событии, а поведении людей внутри него. На картине Сурикова тем утром - и другой персонаж. Это преображенец, ведущий одного из стрельцов на казнь. Преображенец не может ничего изменить, но он ведет стрельца, поддерживая, смотрит на него, не смотрящего, говорит что-то. Безутешность не безучастна - именно это и утешает. Не подвиг и спасение, но простое присутствие и человеческий жест - поддержка по сути далекого, чужого, чуждого, случайного человека, более того, стоящего по другую сторону баррикад. Утишающее утешение. Они, наверно, и правда - самые тихие, мирные в картине. Среди стенаний, опустошенности, ненависти, этот преображенец со стрельцом как бы выходят из плотного кольца - даже если не поднимется поникшая голова, даже если ничего не изменит простое слово. Преображенец разговаривает со стрельцом. И в этот момент он не думает, что царь рядом и может рассердиться, что тут все существует под знаком схлестнувшихся взглядов Петра и непокоренного стрельца со свечой, что на эту ниточку нанизаны все фигуры. Все фигуры, но не их.

Знаменитая «Аленушка» Васнецова - еще один пример собственно передвижнической трактовки мотива утешения. Аленушка на горючем камне. Сзади - черный, непроходимый, ощетинившийся лес - беспроглядный. Внизу - черная вода, а камушек покатый, того и гляди, не удержится она, ножка одна уже около самой черной воды (Васнецову ли, начинавшему в иконописной мастерской, не знать символического значения черного - цвета смерти и ада). Листочки на деревце желтеют, дело к осени, значит и птички, которые еще здесь, скоро улетят в то далекое небо, в те края, которые за черным лесом и не разглядеть никогда. Что же остается? А ведь зритель, глядящий на картину, стоит на другом берегу (пусть это и паркетный пол Третьяковской галереи), и от него зависит, пройти мимо или откликнуться. Утешение Аленушке - в нашем сопереживании, в нашем «горячем сердце».

У Перова в «Тройке» - тот же прием. Мы здесь - прохожие, встретившие эту тройку на дороге. Кто-то помогает, а кто-то уже прошел мимо. Классический хрестоматийный сюжет - как в притче о добром самаряни- не. Тройка вот-вот дойдет до нас. Что мы будем делать? На одной из выставок около этой картины Перов увидел плачущую женщину. Тот мальчик, в центре, со сломанным зубиком - ее сын. Перов заметил его на улице и написал. Оказалось, что мальчик заболел и умер, его уже не было в живых, а на картине вдруг - он. Перов отдал матери один из этюдов, портрет ее сына. Искусство - не абстрактная область тайных символов, но продолжение жизни, а жизнь - искусства. Сочувствие, содействие становятся не только центральными мотивами в искусстве, но и принципами жизни.

Редко когда передвижники оставляли свои картины без проблеска надежды, без того, что может служить утешением. «Меншиков в Березо­ве» (1883) Сурикова. Некогда могущественный царедворец оказывается в ссылке - орел в клетке. Старшая дочь умирает от чахотки, сыну, с которым связывалось столько надежд, уже не суждено и толики того, что задумывал для него отец, и вот, занят он бессмыслицей - ковыряет воск на подсвечнике. А младшая дочь читает Писание. Кажется, что свет исходит со страниц Книги, освещает, придает смысл. И утешение - в этом свете, обретенном смысле.

«Крестный ход в Курской губернии» Репина. К этому событию все привыкли, для всех он - обыкновенность, формальность. Идут степенно, следят за порядком, чтобы никто дорогу не переходил, чтобы иконы несли ровненько - дело ответственное, почетное. Все обыденно, но только не для мальчика-горбуна. Ведь несут чудотворную икону, и сейчас что-то произойдет, и, может быть, уже произошло, а мы не заметили! И мы, зрители, стоим на дороге, сейчас толпа подойдет, и мы в ней затеряемся. Где мы окажемся?

И еще один Крестный ход. «Сельский ход на Пасху» В.Перова. Нестройная вереница его подвыпивших участников заставляет не только ужаснуться несоответствию светлого праздника и пустоты, темноты, будто поглощающей фигуры шествующих, опускающихся в мрачный овраг под хмурым небом, но ощутить себя стоящим перед выбором между тьмой и светом. И утешение в том и состоит, что в жестоком, жестком мире от нас самих зависит, будем ли мы услышаны, спасены, утешены.

Неизменно проявлявшие глубокий интерес к религиозным, духовным сюжетам, передвижники часто писали библейские сцены по-проповед­нически пламенно. Они полагали, что, научившись сострадать библейским образам, человек тем самым готовит себя к проявлению милосердия в малом, ближнем кругу. Трагичные образы в «Утопленнице», «Проводах покойника» Перова и других подобных картинах передвижников - все о том же: надо сердцем видеть вокруг себя мрак и горе, уметь делать выбор между добром и злом, светом и тьмой.

Обращение к библейским сюжетам служило утешением и для самих художников: по признанию И.Е.Репина, он писал «Воскрешение дочери Наира», вспоминая потрясшую его в детстве смерть сестры Усти. Изображая мертвую девочку в библейском сюжете, он по памяти восстанавливал черты родного человека, и тем самым и для нее - вместе с героями картины - ожидал минуты воскрешения, всем существом убеждаясь в величии той силы, что навеки побеждает смерть.

А то, что смерть - не главное и не конечное в человеческой жизни, мы видим и в другом знаменитом полотне Репина «Иван Грозный и сын его Иван» (1885). Неслучайно Крамской отмечал евангельское звучание картины, да и современные искусствоведы подчеркивают, что «Репина привлекал масштаб душераздирающего зрелища, кровавый ужас сыноубийства и нравственная проповедь, сила кроткой любви, так потрясшая Л.Н.Толстого» (Елшевская, 1998). Ни в малейшей степени художник не собирался щекотать нервы публики жестокой исторической сценой - в картине есть идея, несравнимо более впечатляющая, чем обилие крови и обезумевшие от ужаса глаза царя. Умирающий царевич, уже ощутивший близость иного мира, из последних сил совершает, быть может, самое главное, что он мог сделать на земле, - он обращает к отцу, обреченному на муки раскаяния и переживания непоправимого, руку в жесте прощения, утешения. Как ни странно, эта пугающая зрителей картина - о любви, прощении, утешении.

Передвижник обращается к тому настоящему, живому, что есть в нас, - не к чистой эмоции. Утешение у передвижников - это не утешение-по- глощающее-в-объятьях, утешение-симбиоз или утешение-отменяющее- событие. Он не рассчитывает и на холодное рацио и логическое понимание, его утешение - не ученый монолог о смысле жизни или превратное- тях судьбы, хотя передвижник тоже повествует, он учит нас, но, скорее, не наш рассудок, а наше сердце. Это потом, на рубеже веков, утешение будет - в ностальгическом, хрупком взгляде назад, в прошлое, это потом, в 20-х, С.Есенин скажет: «Глупое сердце, не бейся! // Все мы обмануты счастьем // Нищий лишь просит участья». А передвижники, со свойственной им пылкостью и прямотой, как раз стремились научить человеческое сердце биться, стремились научить человека жить не мелочными поверхностными страстями и желаниями, но искренне верить, по-настоящему переживать, подлинно участвовать в судьбе другого. И - не щадя себя, задавать вопросы на смысл о человеческой жизни, в том числе и о своей собственной жизни. Передвижники побуждают зрителя, скорее, не к всматриванию в себя, не к совершенствованию себя ради самого совершенствования. Они разворачивают человека лицом к Другому, к миру переживаний других людей, часто горестных, тягостных переживаний. Они как будто бы говорят: «Вот ты, такой как ты есть, в данный момент, в данном месте, перед лицом этого человека с его болью, с его тоской, - найдешь ли ты в себе горячее сердце для шага навстречу, или жизнь другого пройдет мимо тебя?» И нужно посмотреть, заглянуть в себя и обратиться к другому, чтобы откликнуться сопереживанием, утешающим в безутешности.

В мире нет беспросветных ночей

Вы мне верить должны, если я говорю, Если я утверждаю,

Что всегда даже в самой кромешной печали

Есть открытое настежь окно, озаренное светом.

П.Элюар

Информация об авторах

Донец Вера Всеволодовна, старший научный сотрудник лекционного отдела Государственной Третьяковской Галереи, Москва, Россия

Федунина Наталия Юрьевна, кандидат психологических наук, ведущий научный сотрудник, Центр экстренной психологической помощи, ФГБОУ ВО «Московский государственный психолого-педагогический университет» (ФГБОУ ВО МГППУ), психолог, Центр спортивных технологий (ГКУ «ЦСТиСК Москомспорта»), Москва, Россия, e-mail: natalia_fedunina@mail.ru

Шерягина Елена Владимировна, доцент кафедры индивидуальной и групповой психотерапии факультета «Консультативная и клиническая психология», ФГБОУ ВО «Московский государственный психолого-педагогический университет» (ФГБОУ ВО МГППУ), Москва, Россия, ORCID: https://orcid.org/0000-0002-4840-8297, e-mail: sheryagina@gmail.com

Метрики

Просмотров

Всего: 1767
В прошлом месяце: 11
В текущем месяце: 7

Скачиваний

Всего: 1089
В прошлом месяце: 1
В текущем месяце: 0