Введение
В XIX веке слово «библиотека» окончательно входит в активный состав лексики русского литературного языка и, одновременно с этим, приобретает важную роль в художественных произведениях, характеризуя героев и эпоху. Примечательно, что включение этого слова в частотный оборот связано и с увлечением античностью, в этом отношении показательны оценочные суждения К.Н. Батюшкова из письма к Н.И. Гнедичу, содержащего отклик о пребывании в Риме: «Это библіотека, музей древностей, земля, исполненная протекшаго, земля удивительная, загадка непонятная. Никакой писатель, ниже Шаховской, не объяснитъ впечатлѣній Рима. Чудесный, единственный городъ въ мірѣ, онъ есть кладбище вселенной» (Батюшков, 1885-1887, Т. 3, с. 553). Называя Рим «библиотекой древностей», поэт метафорично уподобляет древний город огромному книгохранилищу, в котором сконцентрированы артефакты, руины и вообще вся многовековая история. Письмо К.Н. Батюшкова точно отражает возвышенное звучание этого слова, характерное для 1810-х годов, когда античность понималась «всемирным источником просвещения» (Пумпянский, 2000, с. 61), а в Петербурге велась подготовка и открытие в 1814 году Императорской Публичной библиотеки – «богатаго хранилища познанiй человѣческихъ» (Императорская Публичная библиотека, 1914, с. 79). В творчестве Н.И. Гнедича, не только привнесшего в русскую культуру «огромный мир эллинского эпоса» (Афанасьев, 1988, с. 121), но и связавшего свою жизнь на долгие годы с первым доступным книгохранилищем, образ библиотеки обретает особое личностное звучание. Именно Н.И. Гнедичу принадлежит первое стихотворение, в одической форме представляющее библиотеку. В его стихотворении воссоздается утраченное ныне убранство Овального зала Императорской Публичной библиотеки.
Актуальность настоящего исследования обусловлена, во-первых, высокой значимостью наследия Н.И. Гнедича, представившего на высоком художественном уровне идеи и чувствования человека традиционной русской культуры, во-вторых, необходимостью осмысления места библиотеки как духовного и интеллектуального центра в прошлом, настоящем и будущем культуры национального. Для достижения вышеуказанной цели необходимо решить следующие задачи: 1) составить дескрипцию списка стихотворения «Что если б вы, бессмертны тени…» из коллекции бумаг А.Н. Оленина; 2) выявить особенности создания Н.И. Гнедичем художественного образа посредством привлечения живописных, скульптурных, архитектурных элементов в поэтику текста; 3) раскрыть особенности визуального образа в поэзии Н.И. Гнедича в движении от возвышенной зрелищности поэзии Г.Р. Державина к точности и предметности картин А.С. Пушкина.
Материалы и методы
В справочно-энциклопедическом издании «Императорская Публичная библиотека за сто лет, 1814-1914» содержится обстоятельный рассказ о посещении Императором Александром I 2 января 1812 года еще не открытой на тот момент для свободного посещения Императорской Публичной библиотеки. Примечательно в этом рассказе указание, связанное с именем Н.И. Гнедича, находившегося на тот момент в самом начале службы в библиотеке: «Государь, изъявив благоволение к трудам всех чиновников, отбыл в исходе первого часа; перед выходом поднесены были ему министром народного просвещения стихи, сочиненные на этот случай помощником библиотекаря Гнедичем» (Императорская Публичная библиотека, 1914, с. 61). Сами же стихи, представляющие собой одическое творение на случай, приведены не были. В прижизненном сборнике стихотворений и в двух дореволюционных изданиях (Гнедич, 1832; Гнедич, 1884; Гнедич, 1903-1905), претендующих на полноту корпуса произведений поэта, это стихотворение также не обнаруживается. За исключением оды «Петергоф» (1811), посвященной тезоименитству Императрицы Марии Федоровны, торжественные стихотворения на случай не представлены. Отсутствует стихотворение, относящееся к торжественному приезду Императора Александра I в библиотеку, и в последнем научном издании стихотворений Н.И. Гнедича (Гнедич, 1956).
Расширить состав стихотворений, связанных с петербургской жизнью поэта, позволяет обращение к рукописному фонду А.Н. Оленина (Ф. 211) из собрания НИОР РГБ. В составе деловых бумаг А.Н. Оленина, его писем, списков со стихотворений современников хранятся рукописи и списки стихотворений Н.И. Гнедича, все они связаны с Петербургом, представляя либо столичную жизнь, события в светских салонах, новости из периодических изданий («Новости», «Послание гр. Д. И. Х. в Приютино», «Что если б вы, бессмертны тени…»), либо пребывание в усадьбе А.Н. Оленина Приютино под Петербургом («В сей день – о день, питомцу муз изящный!..», «Радость детей, любовь…», «Здесь некогда наш сын дуб юный возращал…»). Обращает на себя внимание стихотворение «Что если б вы, бессмертны тени…» (Гнедич, 1811, л. 1-1 об.), записанное аккуратным почерком неизвестной рукой на отдельном листе с двух сторон. Никаких помет относительно времени и места написания стихотворения нет, две карандашные пометы, сделанные предположительно рукой Н.И. Стояновского (составителя жизнеописания А.Н. Оленина) в правом верхнем углу – «в изд 1832 – нет», «о посещении Публ. Библиотеки» – говорят о ранее предпринятой попытке рассмотреть это стихотворение как принадлежащее Н.И. Гнедичу и прочитанное им при посещении Императором Александром I библиотеки. Однако библиотечная датировка стихотворения 1820-ми годами не может быть определена верной в связи с самим поводом написания стихотворения, связанным с появлением в Российской Империи библиотеки и восхищением ее залом.
Стихотворение «Что если б вы, бессмертны тени…» было опубликовано единожды Г.П. Георгиевским в 1912 году при разборе архива А.Н. Оленина с указанием: «Стихотворение не имеет заглавия, но содержание его с очевидностью свидетельствует, что заглавием его должно быть “На открытие Императорской Публичной Библиотеки в Петербурге”» (Георгиевский, 1914, с. 29). Иных указаний и комментариев не последовало, а само предложенное Г.П. Георгиевским название должно быть скорректировано, принимая во внимание, что в день открытия Библиотеки 14 января 1814 года Н.И. Гнедич произнес речь «О причинах, замедляющих успех нашей словесности», тогда как 2 января 1812 года прочел «стихи, сочиненные на этот случай» (Императорская Публичная библиотека, 1914, с. 61). В связи с отсутствием стихотворения «Что если б вы, бессмертны тени…» в корпусе «петербургского текста» Н.И. Гнедича, представленного в существующих изданиях, необходимо провести дескрипцию рукописи, а также посредством культурно-исторического, историко-генетического, структурного методов рассмотреть созданный поэтом в стихотворении художественный образ в контексте сложившегося круга тем и настроений конца XVIII – первой трети XIX века, а также сопоставить динамику использования инструментов визуализации и собственно механизмов зримого представления мира при переходе от классицизма к романтизму.
Далее приводится текст стихотворения «Что если б вы, бессмертны тени…» с исправлением по рукописи разночтений в первой публикации:
Что если бъ вы, безсмертны тѣни,
Пииты, Риторы и Мудрецы вековъ,
Въ сей день возстали отъ гробовъ
И всѣ стеклись подъ сводъ сей велелѣпной Сени!
Где быть? Что зрѣть бы вы мечтали,
Когда бъ очамъ предстали
Письменъ и хартiй сихъ несчетные ряды?
Священной мудрости безсмертные труды,
Тысячелѣтьями вековъ произведенны,
Въ одинъ чертогъ соединенны? –
Сiи сокровища, огромность сихъ палатъ
И зодчества краса въ созданiи ихъ зрима,
Вселили бъ Мудрымъ мысль, что очи диво зрятъ –
Музъ храмъ въ воскреснувшихъ стенахъ Афинъ иль Рима!
Но чтобъ ихъ сонмъ возмнилъ, въ храмъ шествiе узря
Страны Полночныя Великаго Царя?
Которой, отложа великолепье трона,
Подобно брату музъ и богу Еликона,
Любовью къ мудрости влекомъ,
Нисходитъ посетить ея священный домъ?
Какъ радостно бъ Тебя, о гость имъ вожделѣнной,
Встречалъ бессмертныхъ ликъ мужей
Въ сей Сѣни, Росской имъ Афиной соруженной,
Для нихъ украшенной щедротою Твоей.
Встречал; и многiе бъ, ихъ вспомня край родимой,
Какъ завистью иной, невежествомъ гонимый,
Жизнь безъ пристанища въ Отечестве влачилъ,
И, просветя его, казнь горьку в немъ вкусилъ;
«О боги! Многие бъ весельи душъ воззвали;
Въ вѣкъ Александровъ намъ почто вы жить не дали!
Когда Владыка сей для нашихъ лишь трудовъ».
Въ восторге бъ возгласилъ Гомеръ, питомец Феба:
«Украсилъ, всемъ отверзъ и Самъ почтилъ сей кров,
Я не былъ бы при Немъ лишенъ насущна хлѣба!»
Результаты
Поэзия Н.И. Гнедича принадлежит к русскому предромантизму, содействовавшему, как указывает В.Н. Аношкина (Касаткина), «формированию самобытных путей развития литературы» (Касаткина, 1987, с. 88). Эстетическая ценность оригинальной поэзии Н.И. Гнедича видится в оттачивании образности, ориентированной на органичное звучание слова, синтезирующего древнерусскую и античную традиции. В этом отношении творчество Н.И. Гнедича показательно для понимания изменений в механизмах визуализации, происходящих на стыке классицистической и романтической парадигмы.
Художественная система Н.И. Гнедича отличается особого рода визуальностью пластического характера, основанной на единстве живописности, скульптурности и архитектурности. Оригинальные цветовые и световые детали его идиллических и элегических пейзажей вызывали у современников истинное эстетическое переживание. Например, А.С. Пушкин в романе «Евгений Онегин» указал на «прелестное описания петербургской ночи» (Пушкин, 1937-1959, т. 6, с. 191) в связи с идиллией «Рыбаки». И все же привнесением Н.И. Гнедича в поэтику визуального образа стала пространственная многомерность и идеальная пластика. Жестовые детали и позы, бытовые предметы и военные доспехи многочисленны в переводе «Илиады». Подобная пластика, сформировавшаяся под влиянием античности, отличает не только переводы Н.И. Гнедича. Визуальный образ в художественной системе поэта знаменует собой отказ от классицистической громогласности и нормативности, наполняется экспрессией в элегической тональности с присущим ей акцентированием личностного начала, метанием человеческой души. Классицизм, отчасти еще присутствующий у поэта в связи с характерной для него героической патетикой, исходит из постулата об упорядоченности мира, доминировании разумного начала, что на визуальном уровне текста выразилось в сложных метафоричных и аллегорических образах, монументальности. Романтизм, который поэзия Н.И. Гнедича предвосхищает, напротив, ориентирован на проникновение в глубокую суть феноменов бытия, отчего стремится к символизации явлений.
В смене литературных парадигм художественная система Н.И. Гнедича предлагает совмещение высокой патетики и чувствительной души, сохраняет одический полет и восхищение высоким предметом, при этом наделяет эстетическое переживание глубоко личными переживаниями, что выражается в смене общего изобразительного плана от общего к крупному, в наделении поэтических размышлений полидетальностью для достижения эмоциональной взволнованности. Сохраняя тесную связь с литературным стилем предшествующей эпохи, поэт привносит в привычный жанр оды целую палитру человеческих переживаний. Ведущее место Н.И. Гнедич отводит поэтике контраста – совмещению возвышенного и бытового, высокого и разговорного. Но не только присущее Г.Р. Державину «опредмеченное зрительное восприятие» (Поташова, 2024, с. 9) оказало непосредственное влияние на визуальный образ у Н.И. Гнедича. Живо воспринимая античную литературу, поэт наполняет близкой к скульптурному образу объемностью и выразительностью свой «петербургский текст». Меняется и сама природа визуального образа, элементы которого основаны на предельно личностном восприятии конкретным человеком всего мира в целостности реального и идеального. Ярким примером тому служит стихотворение «Что если б вы, бессмертны тени…», представляющее собой развернутый визуальный образ библиотеки, показанный как грандиозный культурный космос.
Обсуждение результатов
В жанровом отношении стихотворение Н.И. Гнедича «Что если б вы, бессмертны тени…» близко к оде. Оно представляет собой рассчитанный на публичное произнесение поэтический отклик на событие, совершающееся в конкретный момент времени, а именно написано по случаю посещения Императором Александром I библиотеки. Внешне стихотворение сохраняет верность одической традиции: и в выборе объекта для воспевания, и в пространственной организации текста, и в его стилевых особенностях. Сюжетную основу стихотворения составляет одическая сцена триумфального сошествия Императора, уподобленного «брату муз и богу Еликона», в «храм муз». Центральный локус – библиотека, точнее всего один ее зал («один чертог»), при этом хранящий «несчетные ряды» древних письмен, и в этом противопоставлении пространственных контрастов (один-бесчисленный) достигается гиперболический эффект, подчеркивающий величие сооружения. Лексический строй также соответствует одическому канону, он предельно архаизирован и возвышен: «пииты», «риторы», «мудрецы», «сень», «зодчества краса», «сонм», «вожделенный», «щедроты». Одическое обилие восклицаний, риторических вопросов, обращений по всему тексту стихотворения («Что если б вы...!», «О боги!», «В восторге б возгласил Гомер...») направлено на создание возвышенного, декламационного тона, присущего именно оде.
Воспевая великолепие библиотеки, Н.И. Гнедич на уровне композиции опирается на классические законы организации красноречия: триада «приступ – рассуждение – заключение» реализуется не только в соблюдении трехчастной структуры, но и в сохранении предназначения каждой части. Приступ (1 – 4 стихи) содержит первичное представление «велелепной сени», привлекающее и располагающее читателя; рассуждение (5 – 28 стихи) представляет собой описание зала, многообразие деталей которого направлено на достижение эмоциональной взволнованности; заключение (29 – 34 стихи) подводит читателя к мысли о важности свершенного события, значении устроения библиотеки. При соблюдении логики частей Н.И. Гнедич не чуждается свободного перехода от одного предмета к другому, что создает эффект полета восторженной поэтической мысли над миром. Все три части насыщены множеством деталей. Представляя образ библиотеки, поэт охватывает взглядом не только истинные ее сокровища – древние письмена и хартии, но восхищается ею как архитектурным шедевром («И зодчества краса в создании их зрима»), из пространства «священного дома» здесь и сейчас поэт перемещается и в царские палаты, обращая внимание на «великолепье трона», и во времена античности, связывая появление библиотеки с покровительством греческой богини Афины. Полидетальность или, словами Н. Буало, «причудлив мысли ход» (Буало, 1957, с. 69) в значении витийства, неподчинения мысли привычным причинно-следственным связям, наполняют стихотворение восторженностью, передача «тысячи мест», оказывающихся в «кругу светлого воображения» поэта, необходимы для «достижения предмета» (Державин, 1864–1871, т. VII, с. 540) одического воспевания.
Взгляд Н.И. Гнедича охватывает Овальный зал Императорской Публичной библиотеки. Визуальный образ этого зала конструируется в сообщении «языкового и иконического символического характера» (Яровикова, Балыгина, 2023, с. 73), а именно на пересечении живописного, архитектурного и скульптурного экфрасиса, каждый из которых несет свою смысловую нагрузку. Примечательно, что описание зала, названного в русской традиции «великолепной Сенью», «палатами» или «храмом», подчеркнуто не расцвечено, не имеет указаний и на материальную фактуру. Однако отсутствие всяких цветовых деталей уже само по себе является приемом достижения живописного, реализующегося в стихотворении и в восхищении красотой убранства, выраженном в многочисленных глагольных конструкциях со зрительной семантикой («что зреть бы вы мечтали», «что диво зрят», «в храм шествие узря»), и в переключении внимания от поверхностного и материального к сакральному и знаковому. Не случайно библиотека воспринимается лирическим поэтом как чудо («очи диво зрят»), что подчеркивает соединение физически осязаемого и метафизического, невозможного для естественного познания через разглядывание, ибо под сводом библиотеки сосредоточена мудрость. В духе одической традиции Н.И. Гнедич восхищается необыкновенным, неподвластным глазу, изображает «умственное созерцание предмета, рассмотрение его умственными очами» (Алексеева, 2005, с. 191).
Центральным принципом организации пространства зала библиотеки в стихотворении Н.И. Гнедича становится архитектурная композиция, делает «словесно то, что делали архитекторы» (Дмитриева, 2025, с. 284). Лирический поэт последовательно выстраивает «свод сей велелепной сени», где эпитет «велелепный», то есть величественный, великолепный, заключает основную эмоциональную доминанту восторга, а указание на сводчатую конструкцию зала задает вертикальную ось, направляющую взгляд вверх. Сопоставление поэтического описания зала с зарисовкой из первого «Путеводителя по Императорской Публичной библиотеки» (1852) говорит о максимальной точности отражения этого пространства: «Эта красивая зала имеет овальную форму, вровень приемной зале нижнего этажа. На десяти колоннах, параллельных стенам, утвержден антаблемент: на нем — широкие переходы, служащие центральным сообщением для разных отделений третьего (верхнего) этажа, и балюстрада, украшенная бюстами мудрецов древности» (Путеводитель, 1852, с. 63). Пространство мыслится Н.И. Гнедичем не как плоскость стен, но как объем, замкнутый («все стеклись под свод») и одновременно грандиозный. Линейная перспектива разворачивается не только по вертикали, но и по горизонтали, за счет взгляда вдаль на «несчетные ряды» письмен и хартий, стремление лирического поэта охватить их взглядом открывает глубину галереи, формируя иллюзию бесконечности. И этому ощущению бесконечности вторит не количество томов, которое невозможно подсчитать, но «огромность сих палат» – сакрального пространства духа и величия.
Следующий принцип визуализации связан со скульптурным изображением. И этот тип экфрасиса оказывается в наибольшей степени содержательным и оригинальным. Овальный зал библиотеки, украшенный десятью бюстами античных мыслителей, предстает у Н.И. Гнедича как пантеон, населенный изваяниями древних поэтов и философов, «восставших от гробов». Статуи оживают в воображении лирического героя, возникают мраморные фигуры Гомера, риторов и мудрецов, которые покидают свои ниши и обретают плоть и движение. Эта живая картина превращает библиотеку в подобие торжественной сцены, где скульптурные образы и реальное лицо вступают в немой и визуально насыщенный диалог. В этом символическом диалоге двух пространств – «Полночн<ой>» страны («Страны Полночныя Великого Царя») и пространства мыслимого, Афин и Рима, в одической тональности подчеркивает преемство Российской Империи к культурным и образовательным центрам античности, ее избранность в сохранении всемирного дела просвещения. За осязаемым зданием библиотеки Н.И. Гнедич предлагает увидеть воскресшие Афины и Рим, где вместо статуй богов помещены бюсты античных писателей, а место алтаря занимают стеллажи с книгами.
Пространственно-временная антиномия ‘здесь и сейчас’ (библиотека) – ‘там и тогда’ (Афины и Рим) привносит в стихотворение и более глубокое, морально-философское звучание, выходящее за рамки классицизма. Выступая в формальном отношении наследником классицистической традиции, Н.И. Гнедич наполняет оду нехарактерными для жанрового канона тональностями, а именно «чувствами предромантической грусти и неудовлетворенности социальным бытием» (Касаткина, 1987, с. 8). Существенные отступления от жанровой формы, которые позволяют говорить о частичном разрушении одического канона и движении в сторону элегической рефлексии, наблюдаются с в первого же стиха и связаны с визуальной организацией пространства. Одическому визуальному маркеру «сей» («В сей день», «Сии сокровища, огромность сих палат», «В сей сени», «Сий кров»), необходимому для экфрасиса как представления видимой в реальности картины, противопоставлены многочисленные конструкции с ирреальной модальностью, организующие мыслимое пространство. Первый стих («Что если б вы, бессмертны тени») не типичен для оды, он задает пространство мысли, импульсом для возникновения которого является разглядывание реально существующего пространства библиотечного зала. Необходимое для оды патетическое утверждение Н.И. Гнедич меняет на условно-вопросительное предложение, маркирующее фигуру наблюдателя, который мысленно представляет иной мир, тем самым образ библиотеки оказывается не панорамно-обобщенным, а личностно-окрашенным, увиденным глазами самого лирического поэта. И далее по всему тексту стихотворения это личностное начало подкрепляется условной частицей «бы» / «б», каждый раз возвращающей к ситуации размышления (например, «Когда б очам предстали»; «Вселили б мудрым мысль»; «Как радостно б Тебя … встречал» и т.д.). Тем самым первично одический образ библиотеки является не панорамно-обобщенным, а личностно-окрашенным, увиденным глазами самого лирического поэта, и в этом реализуется «высокое духовно-нравственное начало текста» (Киселева, 2012, с. 186), особенно остро звучащее в стихах 24 – 34.
С чувством элегической грусти лирический поэт обращается к античным мыслителям, которые в воображаемой картинке оказываются свидетелями открытия «священного дома», дополняя одический восторг размышлениями о сложности земного бытия поэта/мудреца, бессмертии их творчества. В нескольких стихах Н.И. Гнедич намечает поэтические константы осмысления общественного предназначения поэта, звучащие впоследствии в шедеврах А.С. Пушкина и М.Ю. Лермонтова, а именно скитальчество и бездомье поэта, его неуслышанность и «обычность тех» (Киселева, 2020, с. 115), кому адресовано творчество: «Как завистью иной, невежеством гонимый, // Жизнь без пристанища в Отечестве влачил». Непонятый толпой, нравственные пороки которой («зависть» и «невежество») являются врагами истинного его дарования, поэт обречен на вечные скитания. Возникает острая антитеза внутреннего и внешнего мира: поэт просвещает («просветя его»), но в ответ получает «казнь горьку». И в этих размышлениях Н.И. Гнедич обнажает трагический диссонанс между трудами поэта и его эпохой, экзистенциальную пропасть между посмертным признанием и прижизненной недооцененностью. В контексте стихотворения одического характера эти размышления необходимы как своеобразный антитезис – как было с античными мудрецами, но как не может быть «в век Александров», когда деяния просвещенного Императора, открывающего библиотеку, «для наших лишь трудов». Подкрепляется это противопоставление и на уровне архитектурного экфрасиса. Библиотека с ее сводчатым залом – это пространство объединяющее («В один чертог соединенны // Сии сокровища»), вне библиотеки – пространство хаотичное, мудрецы в поиске «насущна хлеба» влачат свой путь («Как завистью иной, невежеством гонимый, // Жизнь без пристанища в отечестве влачил»). Тем самым пространство книгохранилища в стихотворении приобретает этическое измерение: правильность архитектурной формы оказывается символическим выражением через гармонию формы и нравственную гармонию.
Заключение
Стихотворение Н.И. Гнедича «Что если б вы, бессмертны тени…», в котором впервые в русской поэзии создан многоуровневый визуальный образ библиотеки как культурного космоса, является значимым для понимания эволюции русской поэзии от классицизма к романтизму. Демонстрируя сложное жанровое образование, стихотворение нельзя в чистом виде свести ни к оде, ни к элегии. Внешне оно сохраняет практически все каноничные признаки оды как жанра «высокого штиля», однако внутри одической формы обнаруживаются элементы, последовательно разрушающие канон и знаменующие переход к предромантической эстетике. Дополняя патетическое прославление Императора Александра I как просветителя и самой библиотеки как чуда объединения древних книг под одним сводом, размышлениями о трагическом разрыве между поэтом и обществом, Н.И. Гнедич объединяет два жанра, акцентируя сосуществование восторженного парения и философского размышления, панегирика и гражданственного выступления. Жанровый синтез обусловливает и обновление принципов визуализации, усиливающих перемещение акцента от государства к судьбе человека. Визуальный мир стихотворения делится на реальный и ирреальный, оттого экфрасис вбирает в себя все возможные механизмы создания «иллюзии зрительного восприятия» (Киселева, Поташова, 2021, с. 250) Первый наделен скульптурно-архитектурным характером и заключается в наблюдении за самим сооружением библиотеки, ее наполненностью древними письменами. Вместе с тем, возводя перед читателем чудесный чертог, в котором оживают статуи гениев прошлого, Н.И. Гнедич наделяет зримостью пространство мыслимое, в котором акцент с судьбы государства смещен на судьбу человека, а само допущение невозможности этих размышлений в настоящем служит апофеозом прославления наук, Императора Александра I и величия России.