Психология социального познания в зеркалах «когнитивных революций»

1302

Аннотация

В статье рассматривается фундирующая для социальной психологии проблема социальной детерминации познания с точки зрения «когнитивных революций» (термин Р. Харре), которые выстроили междисциплинарный диалог между психологией, социальной теорией и историей, нейробиологией и эстетикой. Основной инструмент исследования социального познания — это культурно-исторический анализ социальных представлений о повседневной жизни. В рамках «эстетической парадигмы» (термин Т.Д. Марцинковской) настоящий подход дополняется изучением искусства как «вторичного языка» культуры. Теоретические рассуждения иллюстрируются данными социально-психологических, клинических и художественных исследований массового сознания российского общества начала XXI века. Статья завершается опытом жанрового анализа социального познания: трагедии культуры (Г. Зиммель) и драмы личности (Л.С. Выготский), которые вместе складываются в комедию социальной жизни (А.П. Чехов). В итоге получает обоснование эстетическая концепция социального познания.

Общая информация

Ключевые слова: социальное познание, когнитивные революции, культурно-исторический контекст, эстетическая парадигма

Рубрика издания: Теоретические исследования

Тип материала: научная статья

DOI: https://doi.org/10.17759/sps.2017080405

Финансирование. Исследование выполнено при поддержке Российского гуманитарного научного фонда, проект 17-06-00980 «Историко-политические факторы трансформации коллективной памяти и идентичности российского общества».

Для цитаты: Хорошилов Д.А. Психология социального познания в зеркалах «когнитивных революций» // Социальная психология и общество. 2017. Том 8. № 4. С. 55–71. DOI: 10.17759/sps.2017080405

Полный текст

 

Психологические

концептуализации «социального»

Психология социального познания (social cognition) — это направление исследований, иногда также называемое «парадигмой», которое возникло на междисциплинарных пересечениях феноме-

нологии Э. Гуссерля — А. Шюца, социологии знания К. Мангейма и М. Шелера и когнитивной психологии [2; 54; 56]. Узловая эпистемологическая проблема психологии социального познания заключается в изучении социальной детерминации познания в повседневной жизни. Однако тиражируемое понятие общества вследствие избыточности кон­нотаций нельзя считать эвристичным в дискуссиях о том, что же есть социальное в познании, когда «идея «общества» занимает в социологическом словаре то же место, что и понятие «души» в психологии конца XIX столетия» [10, с. 281].

Вопрос о «социальности» социального познания — читатель простит вынужденную тавтологию, которая является решающей для фокусировки предмета социальной психологии, — может быть уточнен через анализ трех «когнитивных революций» [48] в истории дисциплины, которые обернулись возникновением: 1) когнитивной науки, 2) социального конструкционизма, 3) эстетической парадигмы, задающих различные, но в отдельных моментах комплементарные герменевтики социального. Отчасти их можно сопоставить со сменой парадигм (Т. Кун), идеалов рациональности (М.К. Мамардашвили) или интеллектуальных стилей в психологии (М.С. Гусельцева). Вектор трех когнитивных революций отражает движение культу­ральной истории [7] — переход от изучения репрезентаций социальных явлений к анализу практик их конструирования на языках культуры и искусства.

Первая когнитивная революция — возникновение когнитивной науки, в рамках которой исследования распределенного, ситуативного и социального познания занимают одно из первостепенных мест [43]. С когнитивной точки зрения «социальное» рассматривается как знание, диалогически разделяемое и распределяемое в межличностных взаимодействиях и коммуникациях и которое имеет вид ментальных репрезентаций (представлений), не только «зеркально» отражающих, но и видоизменяющих информацию. Ментальные представления являются результатом преобразования «внешних воздействий на человека и его психических состояний в устойчивые, распознаваемые, воспроизводимые внутренние целостности, соответствующие ситуациям его взаимодействия с окружением» [34, с. 97].

Основной механизм формирования ментальных представлений во взаимодействиях — психофизиологическая персонификация (ментализация), т. е. способность «уточненного» восприятия состояний внутреннего мира окружающих как отличного от их собственного [51, с. 432], и ее результатом является построение «теории» или «модели психического» (Theory of Mind) другого человека. Но в одноименной теории субъект социального познания рассматривается скорее как «носитель» психического, а не как представитель социальной группы [38]. Инструментом ментализации («инструментальная» метафора объясняется далее в свете идей Р. Харре) становится «социальный мозг» — система мозга, которая специализируется на восприятии социальной информации, а не объектов и вещей физического мира [15; 36]. Когнитивная наука определила и другие базовые механизмы познания, к которым относят процессы категоризации, казуальной атрибуции, эвристики и т. д.

Вторая когнитивная революция ознаменована возникновением новой эпистемологии социального конструкционизма. Три концепции — социальных представлений С. Московиси, дискурсивной и нарративной психологии — наиболее четко выразили ее анти-менталистский пафос. «Социальное» — не репрезентация «реальности» (лишнее умножение сущно­стей), а дискурсивная практика, перфор­мативная относительно «внутренних» состояний субъекта: согласно К. Гергену, «... конструкционистская метатеория сводит онтологические положения к языку, а язык — к процессам отношения» [14, с. 66].

Впрочем, и современная когнитивная наука ставит под сомнение тезис о ментальных репрезентациях мира, якобы существующего «независимо» от человека, ибо его активное, «деятельное» взаимодействие с социокультурным окружением — неотъемлемая часть когнитивной системы [44].

Р. Харре предлагает амбициозный проект «гибридной психологии» для третьего тысячелетия, интегрирующий обе позиции — конструкционизма и когнитивной науки [58]. Опираясь на идеи Л.С. Вы­готского, Дж. Брунера и Л. Витгенштейна, Р. Харре утверждает: мозг — это «инструмент», используемый людьми в их деятельности, но при этом личность человека не сводится к нейрокогнитивным процессам; когнитивная активность суть дискурсивная практика, «поток символических взаимодействий», организованный согласно конвенционально разделяемым правилам или «грамматикам»: «личности», «организма», «молекулы», объединение которых и составляет цель науки о человеке [47]. Объединение грамматик возможно благодаря принципу «таксономической первичности», устанавливающему связь между инструментом и задачей в поисках ответа на вопрос о том, «... какие нейронные механизмы и процессы позволяют людям реализовывать проекты, за которые они берутся в повседневной жизни» [48, с. 412]. Р. Харре ратует за союз дискурсанализа и нейронауки, раскрывающих различные уровни социального познания.

Подведем итоги. В социальной психологии после I и II когнитивных революций соприсутствуют две основные логики объяснения «социального»: 1) через интерсубъективные представления, разделяемые и распределяемые во взаимодействиях, 2) через язык (дискурс) — разговорные практики, в которых не репрезентируется, а конструируется социальное знание. Метафора «задача — инструмент», предложенная Р. Харре, а до него — в другом интеллектуальном контексте — Н.А. Бернштейном, оказывается эвристичной при анализе языка как знаковой системы (семиотики), перестраивающей мозговые процессы продуцирования и хранения социальной информации, что уже было показано в нейропсихологических работах А.Р. Лу­рии. Язык — инструмент культуры, позволяющий мыслить единство биологического и социального в познании. Понятие языка максимально расширяется в современных социальных науках и психологии, что становится эпистемологической предпосылкой третьей когнитивной революции — «эстетической», которая, возможно, происходит на наших глазах в начале XXI столетия.

Ее манифест — «эстетическая парадигма», призывающая объединить усилия науки и искусства в исследовании внутренних форм интернализации культуры и ее превращения в координаты персонального (личного) времени и пространства [31]. Эстетическая парадигма исходит из трех допущений: 1) сравнение научных и художественных репрезентаций социальных явлений; 2) использование эстетических категорий в психологическом объяснении («эстетический редукционизм»); 3) поиск новых форм научного письма [50]. Третья когнитивная революция проблематизирует культурно-историческое измерение социального познания, утверждая тезис о его опосредованности языками искусства как «вторичной моделирующей системы» культуры (если воспользоваться терминологией Ю.М. Лотмана). Более того, «социальное» — это особый язык культуры и искусства, складывающийся в истории; понятие культуры здесь — обобщающая категория социальной психологии [41].

Культурно-исторические
лабиринты социального познания

Образ лабиринта — одна из важнейших мифологических и эстетических категорий античного миросозерцания и постнеклассического искусства XX столетия. Вся история культуры представляется «... современному сознанию сложнейшим лабиринтом, в котором возможны какие угодно блуждания и перипетии» [9]. Лабиринт Минотавра, построенный афинским художником Дедалом, — загадочный символ ступеней социального развития, разделенных тысячелетиями, но объединенных в триумфе художественно-технического и творческого гения человека над стихийными и темными силами природы [29]. В современных науках о культуре мифологическая интуиция лабиринта оборачивается допущением о языковой опосредованности любого подхода к описанию и объяснению социальных реалий, признается искусственность, сделанность, сконструированность любых дихотомий и бинарных систем [4] (как, например, различие «индивидуального» и «социального» в познании, личности и общества, если речь идет о социальной психологии).

Согласно логике современной культурно-исторической парадигмы в гуманитарных науках, психологические явления следует исследовать во взаимосвязи «... психики (сознания, бессознательного, ментальности), практик (поведения, поступков, деятельности, повседневной жизни) и изменяющихся культурно-исторических и социокультурных контекстов развития» [19]. Данная методологическая позиция реализуется в нейронауке [45] и социологии [26], которые при изучении пластичности мозга / представлений общества о себе самом так или иначе апеллируют к идее культуры. Культура — символически-смысловой источник познавательной активности — признается «автономной» от не-смысловых факторов, оказывающих влияние на течение социальной жизни, и объясняется «из себя самой» [1]. Следует отметить, что измерения культур (Г. Хофстеде) как психологические единицы анализа их сходств и различий используются для выдвижения гипотез о культурной детерминации развития и функционирования мозга человека [55].

Не вызывает удивления, что психология социального познания сегодня переживает «Ренессанс» концепции Л.С. Вы­готского. Социальное познание — это высшая психическая функция, которая развивается через интериоризацию зна­ково-символических систем (языка/ дискурса) в социальных отношениях. Психологические процессы «. остаются quasi-социальными. Индивидуальное личностное — не contra, а высшая форма социальности» [13, с. 54]. Сказанное означает, что высшая психическая функция остается интерпсихической на протяжении всей своей жизни; сам же Л.С. Выготский конкретизирует понимание интерпсихического в ракурсе социального, интерсубъективно выражаемого в коммуникации, языке и слове [28].

В двух моделях развития социального познания — филогенетической и онтогенетической, принадлежащих М. Томаселло и Ч. Фернихоу, — на основе идей Л.С. Выгот­ского выделены механизмы совместного понимания ситуации и интенций взаимодействия (кооперативная коммуникация и диалогическое мышление). Понятие культуры как знаковой системы позволяет определить биологические, микро- и макросоциальные факторы детерминации познания, координирующие развитие личности в ее отношениях с окружением [49]. Культура, следовательно, — это символический инструмент, опосредующий развитие как «приватной» (субъективной), так и «публичной» сферы опыта через процессы интернализации и экстернализации социального знания [61].

Идеологический контекст советской науки 1920-х гг. определил то, что для Л.С. Выготского культура — скорее универсальная коннотация, относящаяся к аксиоматике социокультурной детерминации психических функций, а не к аспектам их исторического наполнения и содержания в разных культурах: «... даже в исследованиях, проводимых Александром Лурия в Узбекистане, Л.С. Выготский и А.Р. Лурия не делали акцент на особенностях узбекской культуры, а исследовали общие пути когнитивного развития» [20, с. 41]. Впоследствии принципиальный тезис об историческом характере когнитивных процессов был конкретизирован в междисциплинарном диалоге психологии и истории, который состоялся только в 1970-е гг. по обе стороны «железного занавеса» — речь идет о статье К. Гергена [57] и сборнике «История и психология» [27], см. также продолжение дискуссий в одноименной англоязычной книге [60].

Историзация психологии — способ осмысления временной динамики социального познания. Культурные формы социального познания — системы представлений об обществе, в котором существует человек (например, магия, мифология и религия, наука и искусство), — производны от повседневности как «верховной смысловой реальности» [52]. История «научилась мыслить соци­ологически», что выразилось в структурировании ее предмета сообразно социальным институтам, социальным группам и социальным практикам [37]. Социальная психология, определяя собственное дисциплинарное положение в пространстве культуры и истории, изучает различные формы обыденного познания, производимые в институтах — группах — практиках. Теоретической основой историко-психологической компаративистики становится концепция социальных представлений С. Московиси. История эмоций и восприятия [7] прочитывается как история представлений о внутреннем мире человека.

Взаимодействие культуры, истории и психологии раскрывается через понятие ментальности, заимствованное из легендарной школы «Анналов», чьи положения неоднократно обсуждались в научной литературе. «Любая историческая психология, любая история ментальностей — это социальная история, но она касается и истории культуры» [30, с. 295—296]. Несмотря на скептическое отношение многих современных историков к этому понятию, «ментальность» может использоваться для концептуализации «социального воображаемого», т. е. представлений общества о себе самом, коллективных фантазий, иллюзий и заблуждений, которые не просто отражают реальность, но и творчески пересоздают ее [18]. Концепты социального воображаемого (Ж. Дюби), фантазмов (К. Касториадис), той же ментальности и социальных представлений — ключевые для французской интеллектуальной традиции.

Если теперь уместно воспользоваться терминологией А.Н. Леонтьева — Г.М. Андреевой, то можно утверждать, что эти представления об обществе складываются в некий образ социального мира, опосредующий деятельность и общение людей в реальном мире, — общий принцип, заложенный в понятиях социального представления и образа мира, не вызывает сомнений [2]. Наука социальная психология не только исследует «пристрастность отражения» общества, но также изменяет реалии культуры [3]. Поэтому следует обратить внимание на то влияние, которое теории и практики социальной психологии оказывают на «производство» нового культурного знания, что соответствует пафосу культурно-исторического подхода — анализировать условия рождения концепций психологии, конституиру­ющих определенный тип знания [8].

А вот и элегантная иллюстрация — использование метафоры зеркала в истории социальной психологии. В культуре и искусстве XX века зеркало — символ неустойчивости и неопределенности вечно меняющихся изображений самосознания человека [32]. Он проникает в психологические рассуждения Ч. Кули (зеркальное Я — представления, почерпнутые из общения с другими людьми, но воспринимаемые при этом как свои личные), Ж. Лакана (стадия зеркала, на которой формируется и отчуждается от самого себя субъект как воображаемая инстанция) и даже Л.С. Выготского (сознание — зеркальный «двойник, внутренний собеседник»). В 1990-е гг. зеркало неожиданно как бы помещается внутри мозга, когда возникает гипотеза о зеркальных нейронах [35]. Зеркальные нейроны — «материализация» старинной психологической идеи об антагонистичности и внеположности человека самому себе, что, по мнению Ч. Кули, Ж. Лакана и Л.С. Вы­готского (при известном различии теоретических позиций), является решающей предпосылкой развития самосознания.

Способность создавать и разрушать разные образы Я, потенциальные возможности и опасности которой осмысляются психологами (см., например, дискуссии о кризисе идентичности и утрате Я как новой культурной норме [40]), означивается символом зеркала и «воплощается» в мозге как «точка идентификационной сборки». Но можно ли «собрать» в зеркальных нейронах осколки идентичности современного человека, устремленного в бесконечном поиске и разрушении образов Я обрести свободу от самого себя?.. С. Вейль заявляет, что «... мы не обладаем ничем иным в этом мире, — поскольку случай может все у нас отнять, — кроме способности сказать “Я”. Именно ее-то и нужно отдать Богу, то есть разрушить. Не существует никакого другого дозволенного нам свободного действия, кроме разрушения “Я”» [11, с. 54].

Резюме сказанному. Обсуждение проблемы социальной детерминации познания в культурно-исторической перспективе приводит нас к решающему выводу о том, что социальное познание — это высшая психическая функция, «распределенная» во взаимодействиях и опосредованная языками культуры, которые становятся инструментами конструирования социальных представлений о повседневной жизни общества в истории. Следует добавить, что культурно-исторические формы социального познания — это проявления «социального воображаемого», т. е. представлений общества о себе самом. На примере «зеркальных нейронов» показано, как психология заимствует иной раз значимые культурные символы, которые получают новые коннотации и становятся объяснительными концептами, а затем обретают онтологический статус «научного факта».

Эстетическая парадигма:
к драматургии социального
познания

В эстетической парадигме психологического исследования для анализа социального познания используется язык искусства (как условно вторичный язык культуры). Для анализа массового сознания российского общества мы считаем возможным заимствовать две эстетические категории — драматургии и жанра, что обосновывается следующими рассуждениями.

Идея «социальной драматургии» принадлежит И. Гофману, который при сдержанном отношении к театральной метафоре общества признавал, что «... весь мир все-таки не театр, но определить, чем именно он отличается от театра, нелегко» [16, с. 107]. Игра актеров на социальной сцене, разумеется, регламентируется правилами, но за человеком всегда остается выбор, играть ли роль с воодушевлением или дистанцироваться от нее [6]. Г. Дебор идет еще дальше и объявляет современное ему общество обществом спектакля, где реальность отношений между людьми «оттесняется» в разыгрываемые образы, фантазии и представления [21], переходит в чисто психологическую плоскость «социального воображаемого», столь излюбленную французскими интеллектуалами. Какой спектакль разыгрывается в российском обществе?

«Жанр — это отстоявшаяся типологически устойчивая форма целого высказывания, устойчивый тип построения целого, кодифицированная форма действия» [5, с. 180]. Из литературоведения — от М.М. Бахтина — это понятие заимствуется теорией социальных представлений, где говорится о «речевых» или «коммуникативных» жанрах — типичных для различных ситуаций форм диалога, в которых конструируется социальное знание [59]. Эти рассуждения можно отнести не только к повседневной жизни, но и к научным концепциям, развиваемым и уточняемым в ходе полемики между оппонентными кругами (термин М.Г. Ярошевского); диалог ученых разворачивается в определенной социальной и культурной ситуации развития науки, получающей «печать» умонастроений породившей ее исторической эпохи. Повседневность и наука, будучи различными формами социального познания, воспроизводят одни и те же противоречия современной им культуры.

Драматургические жанры социального познания, осмысляемые в науке и искусстве XX века, — трагедия культуры (Г. Зиммель) и драма личности (Л.С. Выготский), которые неожиданно складываются в комедию социальной жизни (А.П. Чехов).

Трагедия культуры заключается в том, что процесс объективизации ее со­держаний «... создает между субъектом и его творениями всю растущую чуждость, проникает в конце концов во внутренние переживания повседневной жизни» [46, с. 362—363]. Г. Зиммель обеспокоен тем, что по мере исторического развития общества культурные формы становятся чуждыми современной жизни [33]. Он сравнивает отчужденность культуры от жизни с пустынными дворцами и набережными Венеции: «... видимость, не оставившая за собой никакого живого смысла, все же выдает себя за что-то полноценное и вещественное, за некое содержание жизни, которую предстоит прожить в реальности» [25, с. 78—80]. Так культура становится видимостью, в которой человек безнадежно стремится обрести самоидентичность, но иного пути — вне ее символических форм — нет... (Ср.: воображаемое является принципом самоорганизации субъекта, сообщающего о познанном в искусстве [23].)

Фундирующий принцип психологии Л.С. Выготского — драма: уже в своих ранних театральных рецензиях он осмысляет механизмы художественного познания [39], среди которых несколько позже, в «Психологии искусства» будет определен главенствующий — катарсис как развитие и уничтожение аффекта вследствие восприятия оппозиций художественного произведения (формы и содержания, фабулы и сюжета). «Поздний» Л.С. Выгот­ский задумывал раскрыть психологию личности в эстетических категориях театра. Для этого он обратился к понятию социальной роли — «иерархии функций» (мышления и страсти), столкновение которых оборачивается драмой в жизни человека [53]. Закон происхождения высших психических функций («всякая функция в культурном развитии ребенка появляется на сцене дважды») — это целиком драматическое взаимодействие, которое переносится во внутренний план в виде конфликта, переживаемого как факт индивидуальной судьбы [12].

Таким образом, «трагедия культуры» (по Г. Зиммелю) — неустранимое противоречие между иррациональной стихией жизни, воплощаемой и отчуждаемой в формах культуры, в которых человек стремится сотворить себя, и вне которых он не может существовать, — в интрапсихическом плане оборачивается «драмой личности» (по Л.С. Выготско­му), сложной и конфликтной динамикой разных психических функций и процессов (ср.: «жизнь навсегда осталась для меня драматургически трагической проблемой» — А.Ф. Лосев). Психология социального познания — в эстетической парадигме — становится новой методологической оптикой анализа культурно­символических форм репрезентации и переживания «отчужденности» образа социального мира от познающего субъекта, эмоционально-смысловых разрывов между обществом и личностью, которые одновременно являются важнейшими механизмами их динамики и развития.

Тезис доказывается обращением к изучению социальных изменений и проблем. В современном российском обществе, согласно данным последних исследований, «правят балом» полемические социальные представления, что дает возможность говорить разным авторам о «ментальной дезинтеграции» [24] или о «расщеплении» [40] массового сознания, переживающего «кризис понимания реальности» в ситуации тотальной социальной неопределенности и нестабильности, причины которой «... могут заключаться в диффузности и аморфности самой структуры общества и/или подавленности публичных средств рефлексии и дискуссий» о его актуальном состоянии [17, с. 43].

Конструируемые социальные представления имеют весьма отдаленное отношение к действительности радикальных изменений и сломов, вследствие чего постсоветский и, смеем верить, пост-тоталитарный субъект социального познания не может объединить фрагменты реальности в единый образ мира, что находит отражение в бесчисленных дискуссиях, скандалах и показных судебных разбирательствах относительно многих художественных событий, гражданских и экономических инициатив. Мир постсоветского субъекта — это мир дезориентированных тел: Е. Деготь констатирует, что «... даже советские памятники, рухнувшие с пьедесталов, предстают для постсоветского художника (такова серия фотографий Игоря Мухина Монументы, 1990—1995) телами: из абстракций они превращаются в гниющую, умирающую плоть реальности» [22, с. 204].

Эстетико-психологическое объяснение социального познания в двух обозначенных категориях трагедии культуры и драмы личности закономерно находит подтверждение и в современном театре, в котором именно в 2010-е гг. на зрительский суд были представлены весьма интересные режиссерские трактовки пьес А.П. Чехова. «Вишневый сад» М. Эка переносит действие в начало 1990-х гг. — герои обсуждают Солженицы­на и Сталина, а у Л. Додина сад существует только на кинопленке, ею и развлекаются персонажи, пока новые дачники рубят вишни для заборов (вот и «звук лопнувшей струны»). «Чайка» К. Богомолова обнажает непереносимость искусственности жизни перед реальным лицом насилия, «Три сестры» Т. Кулябина, поставленные на языке глухонемых, становятся притчей о тотальном распаде человеческой коммуникации.

За комическими обстоятельствами этих чеховских пьес (ведь их жанр был головоломкой уже для современников их автора) скрывается эстетизация текучей, предательски ускользающей повседневности (как вещно-временной меры отпущенной нам судьбы), которая является, может быть, и единственно доступной стратегией коллективного совладания с трагедией культуры и драмой личности через избегание имманентной конфликтности социальности в инфантильно-нарциссических фантазиях о жизни в «райском саде» — по крайней мере, в креслах партера [42].

Междисциплинарный анализ социального познания позволяет сделать вывод, что сейчас готовится, очевидно, III когнитивная революция, связанная с возникновением нового эстетико-психологического подхода к изучению социальных реалий, который предполагает объединение методологических усилий науки и искусства в поиске ответа на «вечный» вопрос о личностном и этическом самоопределении человека в лабиринтах общества и культуры.

Искусство — язык культуры, который позволяет осмыслить достижения нейро­наук в контексте психологии социального познания. С точки зрения эстетической парадигмы, науки о мозге — это один из языков репрезентации и объяснения современности, особый вид дискурса, доминирующий в культуре нашего времени. Задача дальнейших исследований заключается в том, чтобы на основе культурно-исторического подхода разработать «словарь», который даст возможность «переводить» концепты наук о мозге / наук об обществе. Такой междисциплинарный словарь формируется в практиках современного искусства (свидетельство тому — внимание художников к нейроэстетике).

«Нить Ариадны» — интеграция различных научных и дисциплинарных представлений о человеке в эстетической парадигматике психологии — когда-то плелась на рубеже двух столетий (вспомним удивительные слова Бахтина: «проблема души методологически есть проблема эстетики» [5, с. 89]), но была оборвана капризной музой истории в сумерках после «Заката Европы», предсказанного Г. Зиммелем и А.П. Чеховым. Кажется, психология на новом уровне культурно­исторической и эстетической рефлексии «нащупала» утраченную нить в категориях жанра трагедии, драмы и комедии, отвечающих запросам и вызовам актуального исторического момента «эпохи перемен», а осмысление последней — это первоочередная задача психологии социального познания, если она все же желает остаться наукой, проблематизирующей философское понимание социальности.

 

 

 

 

Литература

  1. Александер Дж. Смыслы социальной жизни: культурсоциология. М.: Праксис, 2013. 640 c.
  2. Андреева Г.М. Психология социального познания. М: Аспект Пресс, 2005. 304 с.
  3. Андреева Г.М. Социальная психология в пространстве современной науки и культуры [Электронный ресурс] // Психологические исследования. 2013. Т. 6. № 30. URL: http://psystudy.ru/index.php/num/2013v6n30/861-andreeva30.html (дата обращения: 16.10.2017)
  4. Бахманн-Медик Д. Культурные повороты: новые ориентиры в науках о культуре. М.: НЛО, 2017. 504 с.
  5. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М.: Искусство, 1979. 424 с.
  6. Бергер П. Приглашение в социологию: гуманистическая перспектива. М.: Аспект Пресс, 1996. 168 c.
  7. Берк П. Что такое культуральная история? М.: ВШЭ, 2015. 240 с.
  8. Бурлакова Н.С. О новых возможностях культурно-исторического анализа в клинической психологии // Вестник Московского университета. Серия 14: Психология, 2012. № 2. С. 49—56.
  9. Бычков В.В. Эстетика. М.: КНОРУС, 2012. 528 с.
  10. Вахштайн В.С. Пять книг о посткритической социологии // Социология власти. 2012, № 6—7 (1). С. 275—281.
  11. Вейль С. Тяжесть и благодать. М.: Русский путь, 2008. 268 с.
  12. Вересов Н. Культурно-историческая психология Выготского: трудная работа понимания [Электронный ресурс] // Новое литературное обозрение. 2007. № 85. URL: http://magazines.russ.ru/nlo/2007/85/be6.html (дата обращения: 10.09.2017).
  13. Выготский Л.С. Конкретная психология человека // Вестник МГУ. Серия 14. Психология. 1986. № 1. С. 52—63.
  14. Герген К. (Джерджен К.). Социальный конструкционизм: знание и практика. Минск: БГУ, 2003. 232 с.
  15. Глозман Ж.М., Круков П. Социальный мозг: новая трактовка понятия // Вестник Московского университета. Серия 14. Психология, 2013. № 2. С. 121—133.
  16. Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни. М.: Канон- Пресс-Ц, Кучково поле, 2000. 304 с.
  17. Гудков Л. Кризис понимания «реальности» // Вестник общественного мнения: данные, анализ, дискуссии. 2016. № 3—4 (122). С. 29—51.
  18. Гуревич А.Я. Исторический синтез и Школа «Анналов». М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, Университетская книга, 2014. 432 с.
  19. Гусельцева М.С. Культурно-историческая парадигма в психологии и социогуманитарных науках [Электронный ресурс] // Психологические исследования. 2016. Т. 9. № 48. URL: http://psystudy.ru/num/2016v9n48/1311- guseltseva48.html (дата обращения: 10.09.2017).
  20. Дафермос М. Критический анализ принятия теории Л.С. Выготского в международном академическом сообществе // Культурно-историческая психология. 2016. Т. 12. № 3. С. 37—46.
  21. Дебор Г. Общество спектакля. М.: Опустошитель, 2017. 232 с.
  22. Деготь Е. Русское искусство XX века. М.: Трилистник, 2002. 224 с.
  23. Дубин Б. Очерки по социологии культуры: избранное. М.: Новое литературное обозрение, 2017. 912 с.
  24. Емельянова Т.П. Социальные представления: история, теория и эмпирические исследования. М.: ИП РАН, 2016. 480 с.
  25. Зиммель Г. Рим, Флоренция, Венеция. М.: Грюндриссе, 2014. 96 с.
  26. Ионин Л.Г. Социология культуры. М.: Юрайт, 2016. 426 с.
  27. История и психология / Под ред. Б. Ф. Поршнева и Л. И. Анцыферовой. М.: Наука, 1971. 381 с.
  28. Кричевец А.Н. Томаселло, Витгенштейн, Выготский: проблема интерпсихического // Культурно-историческая психология. 2012. № 3. С. 95—104.
  29. Лосев А.Ф. Античная мифология в ее историческом развитии. М.: Государственное учебно-педагогическое издательство Министерства просвещения РСФСР, 1957. 620 с.
  30. Мандру Р. Франция раннего Нового времени, 1500—1640: эссе по исторической психологии. М.: Территория будущего, 2010. 328 с.
  31. Марцинковская Т.Д. Социальная и эстетическая парадигмы в методологии современной психологии [Электронный ресурс] // Психологические исследования. 2014. Т. 7. № 37. URL: http://psystudy.ru/index.php/num/2014v7n37/1046- martsinkovskaya37.html (дата обращения: 10.09.2017).
  32. Мельшиор-Бонне C. История зеркала. М.: НЛО, 2005. 456 с.
  33. Недельман Б. Георг Зиммель // Немецкая социология / Под ред. Р.П. Шпаковой. СПб.: Наука, 2003. С. 161—178.
  34. Орлова Э.А. Социальная и культурная антропология. М.: Юрайт, 2016. 338 с.
  35. Риццолатти Дж., Синигалья К. Зеркала в мозге: о механизмах совместного действия и сопереживания. М.: Языки славянских культур, 2012. 222 с.
  36. Рычкова О.В., Холмогорова А.Б. Концепция «социального мозга» как основы социального познания и его нарушений при психической патологии. Ч. I: Концепция «Социальный мозг» — продукт современной нейронауки // Культурно-историческая психология. 2012. № 3. С. 86—94.
  37. Савельева И.М. Историческая наука в XXI веке: ключевые слова [Электронный ресурс] // Интернет-журнал Гефтер. 2017. URL: http://gefter.ru/archive/22548 (дата обращения: 10.09.2017).
  38. Сергиенко Е.А. Модель психического и социальное познание [Электронный ресурс] // Психологические исследования. 2015. Т. 8. № 42. URL: http://psystudy. ru/num/2015v8n42/1163-sergienko42.html (дата обращения: 10.09.2017).
  39. Собкин В.С. Комментарии к театральным рецензиям Л.С. Выготского. М.: Институт социологии образования РАО, 2015. 568 с.
  40. Соколова Е.Т. Утрата Я: клиника или новая культурная норма // Эпистемология и философия науки. 2014. № 3. С. 190—210.
  41. Стефаненко Т.Г. Социальная психология в культурно-исторической перспективе // Социальная психология в современном мире / Под ред. Г.М. Андреевой и А.И. Донцова. М.: Аспект Пресс, 2002. С. 27—40.
  42. Тхостов А.Ш. Райский сад (структура нарциссической зависимости) // Психологический журнал. 2007. Т. 28. № 3. С. 108—114.
  43. Фаликман М.В. Когнитивная наука: основоположения и перспективы // Логос. 2014. № 1 (97). С. 1—18.
  44. Фаликман М.В. Новая волна Выготского в когнитивной науке: разум как незавершенный проект [Электронный ресурс] // Психологические исследования. 2017. Т. 10. № 54. URL: http://psystudy.ru/index.php/num/2017v10n54/1449- falikman54.html (дата обращения: 16.10.2017).
  45. Фаликман М.В., Коул М. «Культурная революция» в когнитивной науке: от нейронной пластичности до генетических механизмов приобретения культурного опыта // Культурно-историческая психология. 2014. Т. 10. № 3. С. 4—18.
  46. Хабермас Ю. Зиммель как диагност времени // Избранное: созерцание жизни / Г. Зиммель. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив. Университетская книга, 2014. С. 357—366.
  47. Харре Р. Гибридная психология: союз дискурс-анализа с нейронаукой // Эпистемология и философия науки. 2005. Т. 6. № 4. С. 38—63.
  48. Харре Р. Философия сознания // Энциклопедический словарь по эпистемологии. М.: Альфа-М, 2011. С. 400—413.
  49. Холмогорова А.Б. Значение культурно-исторической теории развития психики Л.С. Выготского для разработки современных моделей социального познания и методов психотерапии // Культурно-историческая психология. 2016. Т. 12. № 3. С. 58—92.
  50. Хорошилов Д.А. Язык и эстетика в социальном познании [Электронный ресурс] // Психологические исследования. 2016. Т. 9. № 48. URL: http://psystudy.ru/index.php/ num/2016v9n48/1310-khoroshilov48.html (дата обращения: 17.10.2017).
  51. Шехтер Е.Д., Черноризов А.М. Социальная психофизиология // Психофизиология / Под ред. Ю.И. Александрова. СПб.: Питер, 2014. С. 419—437.
  52. Шюц А. Избранное: мир, светящийся смыслом. М.: РОССПЭН, 2004. 1056 с.
  53. Ярошевский М.Г. Л.С. Выготский: в поисках новой психологии. М.: ЛКИ, 2007. 304 с.
  54. Augoustinos M., Walker I., Donaghue N. Social Cognition: an Integrated Introduction. L.: Sage, 2014. 386 p.
  55. Chiao J.Y., Hariri A.R., Harada T., Mano Y., Sadato N., Parrish T.B., Iidaka T. Theory and methods in cultural neuroscience // Social Cognitive and Affective Neuroscience. 2010. Vol. 5 (2—3). P. 356—361.
  56. Fiske S.T., Taylor S.E. Social Cognition: from Brains to Culture. L.: Sage, 2013. 632 p.
  57. Gergen K. Social psychology as history // Journal of personality and social Psychology. 1973. № 26. P. 309—320.
  58. Harré R., Moghaddam F.M., Sammut G. Social psychology // Psychology for the third millennium: integrating cultural and neuroscience perspectives. L.: Sage, 2013. P. 139—165.
  59. Marková I. Dialogicality and social representations: the dynamics of mind. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. 224 p.
  60. Psychology and history: Interdisciplinary explorations. Cambridge: Cambridge University Press, 2014. 306 p.
  61. Valsiner J. An invitation to cultural psychology. L.: Sage, 2014. 304 p.

Информация об авторах

Хорошилов Дмитрий Александрович, кандидат психологических наук, старший научный сотрудник кафедры социальной психологии факультета психологии, Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова, Москва, Россия, ORCID: https://orcid.org/0000-0003-4688-1934, e-mail: d.khoroshilov@gmail.com

Метрики

Просмотров

Всего: 2908
В прошлом месяце: 17
В текущем месяце: 7

Скачиваний

Всего: 1302
В прошлом месяце: 6
В текущем месяце: 0