Сейчас имя Лешли известно как имя, вероятно, одного из самых смелых и бесстрашных искателей в области психоневрологии, в частности — в области учения о локализации [психологических функций], т. е. одной из основных глав более общего учения о деятельности личности, о мышлении и о мозге.
Это очень смелый ниспровергатель основ традиционного учения о локализации. Это человек, который пытается по-новому подойти к основной проблеме локализации и который в этом отношении является передовым представителем целого направления в современной психоневрологии.
В чем основное методологическое значение того направления, которое представляют собой работы проф. Лешли?
Мне кажется, что основная методологическая особенность этих работ заключается в следующем. В то время как традиционное учение довольствовалось чисто эмпирическим установлением наличия связи между известными нарушениями в области поведения и известными нарушениями в мозгу, новое исследование не довольствуется простым эмпирическим констатированием факта или наличия такой связи. Оно говорит, что для клинической практики совершенно достаточно бывает часто простого эмпирического исследования этих связей. На основе тех или иных выпадений или нарушений поведения можно сделать большей частью правильное заключение относительно локализации ранения, опухоли, воспалительного процесса в мозгу, но самый факт наличия связи между тем или иным поражением в мозгу и тем или иным специфическим нарушением поведения еще ничего не говорит нам о том, каким образом организован механизм нормальной деятельности мозга и каким образом при нормальной деятельности связана данная работа мозга и мозг в целом с тем или иным отправлением, с той или иной психологической функцией.
Попытка проникнуть за эти эмпирические связи и задаться вопросом относительно сущности этих связей и сущности тех механизмов, с помощью которых осуществляется поведение человека, — вот, мне кажется, основная методологическая установка, которая характеризует эти работы.
В частности, мне думается, что это есть особенность, отличающая не только работы Лешли, но и работы других психоневрологов, идущих в том же направлении. Такой же новатор в области клинической психоневрологии, такой радикальный сторонник пересмотра традиционных установок в этом отношении, как К. Гольдштейн, требует теоретического понимания связей, существующих между деятельностью того или иного участка мозга и между теми или иными функциями поведения.
Из тех своеобразных и новых идей, которыми эксперименты проф. Лешли обогатили это направление и учение, мне кажется, следует назвать из затронутых в сегодняшнем докладе три основных идеи.
Первая заключается в том, что этими экспериментами показано, что существует корреляция между количеством поврежденной мозговой ткани и тяжестью нарушения, наблюдаемого при этом в поведении человека. То есть, по-видимому, тяжесть нарушения в поведении зависит не столько от места повреждения, сколько от того, насколько нарушена деятельность мозга как целого.
Вторая идея, имеющая более частный, но, тем не менее, серьезный методологический характер, — это гипотеза относительно того, что функции, связанные с восприятием пространства и пространственной локализацией, оказываются наиболее пространственно организованными в смысле их осуществления в мозгу. То есть все то, что связано с объективным восприятием пространства, оказывается и в деятельности нашего мозга организованным по пространственному принципу, в то время как другие функции, задачей которых является отображение других моментов действительности, оказываются организованными не по пространственному принципу.
Наконец, третья и последняя идея, которая впервые с достаточной ясностью высказана именно в данном докладе, — это идея относительно того, что для правильной деятельности той или иной функции могут быть не необходимы все части данного участка мозга или мозга в целом. Тем не менее, если они не повреждены, то при выработке соответствующего сложного действия они все вовлекаются, все участвуют в этом процессе. Новые навыки могут вырабатываться без отдельных участков мозга, но если старые навыки были выработаны при наличии этих участков, то при экстирпации данных участков они нарушаются и страдают.
Вот, мне кажется, три основных момента, которые составляют краеугольный камень сегодняшнего доклада.
Если подойти к центральной гипотезе, на которой был построен сегодняшний доклад и все остальные работы проф. Лешли последних лет, то эта основная гипотеза может быть выражена чрезвычайно ясно и просто в негативной форме. Проф. Лешли борется ожесточенно против господствующего до сих пор представления, что деятельность коры головного мозга организована по типу и принципу телефонной станции, что процесс возбуждения в мозгу и возникновения новых мозговых связей происходит по принципу замыкания и соединения проводов в центральной телефонной станции.
И вот, борьба против представления о том, что есть проводники, по которым нервные возбуждения текут, как электрический ток по проволоке, и что процесс возникновения новых форм поведения заключается в том, что различные проводники соединяются на телефонной станции и одновременно [ведется] борьба за представление о динамически-структурном характере новых образований в мозгу, — составляет основное содержание этой идеи.
Однако стоит только проследить все эти идеи до их логического конца, как мы сейчас же увидим, что они другим своим концом очень тесно соприкасаются с теми идеями, против которых они направлены.
Первое и основное положение, которое здесь представляет, мне кажется, центральный интерес, — это основная идея всех работ проф. Лешли, которая в сегодняшнем докладе была затронута мимоходом и оказалась как бы на заднем плане, но которая, тем не менее, имеет центральное значение для всех его положений. Эта идея заключается в том, что принципиальной разницы, радикальных, фундаментальных отличий между деятельностью головного мозга и спинного мозга не существует.
В отличие от мнения Шеррингтона, что работа головного мозга и, в частности, его коры иная, чем спинного мозга, т. е. низших этажей мозга, проф. Лешли проводит идею, что фундаментальной разницы между тем и другим не существует.
Отсюда, естественно, страшно сужаются перспективы развития. Эта идея, развитая дальше, приводит к тому, что существенной разницы между низшими формами млекопитающих животных и высшими формами не существует, что у крыс существуют те же механизмы нервной деятельности, что и у человекоподобной обезьяны, и у человека. Таким образом получается, что никаких новых условий для деятельности центральной нервной системы не возникло в процессе развития.
Непринятие в расчет основных проблем [взаимосвязи и специфики] развития биологического и развития исторического, мне кажется, является с методологической, теоретической и экспериментальной стороны одной из самых серьезных трудностей, с которыми встречаются работы проф. Лешли на данном этапе их развития.
Дело в том, что на каждом шагу приходится анализировать данные опытов, сопоставлять их с данными наблюдений над человеком, страдающим тем или иным поражением мозга. Здесь нужна не только осторожность при перенесении данных с животных на человека, ибо осторожность имеет в виду осторожность в оперировании фактическим материалом, а здесь, кроме того, нужен еще методологический и теоретический учет с самого начала принципиальных отличий в организации деятельности головного мозга там и здесь.
Мне представляется, что это затруднение является тем более горестным, что в целом работы проф. Лешли представляют собой в действительности новое направление в современной психоневрологии. Если бы я хотел, для того чтобы кратко выразить свою мысль, воспользоваться сравнением, я бы сказал, что они идут — в отличие от работ Вундта, который стремился построить физиологическую психологию, — к созданию психологической физиологии, т. е. пытаются исходить непосредственно из данных, открываемых в психологии, в сложных живых психологических образованиях, и затем раскрыть их физиологическую организацию — на манер того, как поступает химик, когда он разрешает проблемы биологии. Точно так же, как было бы нелепо пытаться создать химическую биологию, но резонно создать биологическую химию, точно так же в этом направлении мы присутствуем при том, как ошибочное представление о физиологической психологии заменяется представлением о психологической физиологии.
1 Архив РАН. Ф. 351. Оп. 2. Д. 57. ЛЛ. 1—25. Подготовка стенограммы к публикации и примечания – А.Д. Майданский.
2 Russian Academy of Sciences Archive, Fund 351, List 2, Case 57, pp. 1—25. The transcript and notes were prepared for publication by A.D. Maidansky.
3 Воронка для собирания слюны из околоушной железы человека.
4 Бихевиористский этап. В начале своей карьеры Лешли сотрудничал с Дж. Уотсоном.
5 См.: Lashley, 1929 (русский перевод: Лешли, 1933).
6 «По нашему мнению, головной мозг не что иное, как род телефонной станции: его роль — дать сообщение или заставить ждать. К тому, что он получает, он не прибавляет ничего» (Бергсон, 1999, с. 430).
7 Тезисы доклада Лешли в архиве РАН обнаружить не удалось.
8 Цитата, начиная со скобки, дописана Выготским от руки. В своей книге Лешли выразил ту же мысль более осторожно: «Помимо функции пространственной ориентации имеется мало данных, которые бы свидетельствовали о более тонкой корковой дифференциации у человека в сравнении с крысой» (Лешли, 1933, с. 182).
9 Итоговый вывод И.Д. Сапира: «Эксперименты, делаемые над животными, с сугубой осторожностью могут быть перенесены не только на технику поведения человечества в целом, но даже на технику человеческой нервофизиологии» (Архив РАН. Ф. 351. Оп. 2. Д. 57. Л. 11).
10 Речь К.С. Лешли на IX Международном психологическом конгрессе в Нью-Хейвене 4 сентября 1929 г. См.: Лешли, 1930 (оригинал: Lashley, 1930).
11 Лешли формулирует эту мысль как гипотезу: «Возможно, что способы нервной организации в мозгу так же многочисленны и различны, как типы поведения, которым они дают начало. Мы имеем мало прямых данных относительно природы этих центральных процессов» (Лешли, 1930, с. 304).