О перспективах построения христиански ориентированной психологии

604

Аннотация

В статье обсуждается вопрос об основах интеграции знаний о человеке в научной психологии и православном богословии. Актуальность подобной постановки проблемы связана с нарастающим масштабом цивилизационного кризиса, в основе которого – кризис европейской рационалистической и секулярной модели человека как естественно-природного существа. Рассматривается «третий путь» – гуманитарно-антропологический подход (парадигма) в сфере человекознания – как основание и способ выявления и создания условий становления «собственно человеческого в человеке» во всех его духовно-душевно-телесных измерениях.

Общая информация

Рубрика издания: Эмпирические исследования

Для цитаты: Слободчиков В.И. О перспективах построения христиански ориентированной психологии // Консультативная психология и психотерапия. 2004. Том 12. № 4. С. 5–17.

Полный текст

Вначале короткая жизненная зарисовка. Однажды во время беседы с о. Леонидом в Томской духовной семинарии я услышал от него четкое позиционное утверждение, что психология - как наука о душе - в принципе невозможна. В лучшем (то есть в худшем для психологии) случае, она возможна лишь как утонченная технология незаконного и разрушительного вмешательства в душевную жизнь другого человека. Науки о природе, говорил о. Леонид, вполне законны и возможны, так как Господь весь сотворенный земной мир передал Адаму в веденье и управление, а потому природу, тело человека необходимо познавать; но душу человеческую, Им сотворенную, в такое веденье Он не передавал.
С этой точки зрения марксистская психология была удивительно последовательна, она точно отвечала строгим критериям о. Леонида: душой не занималась, а занималась только психикой как функцией телесности, как свойством высокоорганизованной материи - мозга. Мне эта ситуация напомнила старый студенческий анекдот, в котором пожилому профессору, много лет читавшему историю Древней Греции, один балбес-студент однажды заявил, что никакой Древней Греции и в природе не было. Профессор, изумленно-возмущенный, вскричал: «Как же так, я же всю жизнь читал вам историю Древней Греции! А вы говорите, что ее не было. А как же мои лекции?» Вот так и мы - всю жизнь занимаемся научной психологией, а науки такой не может быть. Шутки шутками, а вопрос очень не простой.
Поэтому последующий текст я хотел бы построить, если получится, как относительно развернутый ответ о. Леониду, самому себе и всем нам на этот фундаментальный вопрос: возможен ли и существует ли путь интеграции научной психологии и православного богословия, и если - да, то
Слободчиков Виктор Иванович - доктор психологических наук, член-корреспондент РАО, директор Института развития дошкольного образования РАО.
в чем он может состоять, а если - нет, то почему? По сути, это вопрос и о самой возможности христиански ориентированной психологии.
Определим вначале то смысловое поле, в котором продуктивно вести речь о путях такой интеграции; это поле легко представить в виде двух пересекающихся прямых, задающих полюса напряжения. Первая разметка - это вертикаль, в верхней точке которой, несомненно, должна быть христианская антропология, как предельное откровение о сущности человека. Нижняя точка этой вертикали - по логике должна быть психология, но какая? Я считаю, что в этой точке должна быть психологическая антропология, прежде всего как психологическое учение о развитии человека во всех его духовно-душевно-телесных ипостасях.
Почему именно антропология, а, скажем, не просто православное богословие в той его части, которая связана с учением о душе, и современная общая психология? Об этом чуть позже, отметим лишь, что термин «антропология» употребляется здесь в своем предельном значении, как учение о человеке вообще, а не в узком - как одна из биологических дисциплин, как наука о происхождении и эволюции физической организации человека и его рас.
Вторая разметка - это горизонталь, в левой стороне которой необходимо положить ценности и смыслы бытия человека, как они представлены во всем комплексе гуманитарного знания, в том числе и богословского. В правой стороне, так же по логике рассуждения, нужно положить такое содержание, как ступени становления «собственно человеческого в человеке», как они должны быть представлены в нормативной периодизации психологии развития человека.
Именно в точке пересечения этих двух образующих может быть фиксирована (или - синтезирована) христианская психология. Понятно, что масштаб освоения и тщательность предметной проработки так заданного пространства как раз и является одним из вопросов нашего обсуждения.
В настоящее время все еще можно наблюдать взаимно настороженные отношения между научной психологией и православным богословием (именно богословием, а не практикой живой веры), и для этого существуют серьезные основания. Некоторые из них располагаются в самой современной психологии, в ее несомненных достижениях и открытиях в сфере человеческой психики, на которых во многом строятся сегодня социальная магия и чародейство. Другие основания обнаруживают себя в системе светских гуманитарных наук вообще, в секулярной культуре европейской цивилизации.
Процессы глобализации и идеология постмодернизма - эти две болевые точки современного мира - сегодня очевидным образом привели к цивилизационному кризису уже не только европейского, но и планетарного масштаба. Происходит унификация социально-политических структур, разрушение форм культурной, исторической, духовной идентификации человека, размывание всяких мировоззренческих основ самоопределения человека при уповании на обнаружение таких основ в собственной самости, вырождение того или иного народа в этнографическую массу. Все это лишь отдельные метки разворачивающегося кризиса, список их может продолжить каждый.
Однако при более пристальном рассмотрении горизонта кризисного процесса можно придти к выводу, что глубинный, порождающий план кризиса - это сам человек! А значит, в самом существе кризисной эпохи ведущей стороной оказывается именно антропологический кризис. Сегодня совершается своеобразный антропологический поворот: все происходящее с человеком приобретает решающую роль в бытии общества и культуры, в глобальной динамике современного мира.
Не претендуя на полноту раскрытия этой сложнейшей темы, отмечу лишь одно обстоятельство, имеющее принципиальное значение в рамках нашего разговора. Ряд футурологов указывают на кардинальную смену оснований власти: переход от власти насилия и богатства к власти знания. Не буду обсуждать смену формулы «кто управляет финансами, тот управляет миром» (Дж. Сорос) на современную формулу «кто управляет информационными потоками, тот властвует над миром». Остановлюсь на резкой смене самого статуса знания и последствий этого для антропологического уровня реальности.
Данную смену можно обозначить довольно распространенной постмодернистской формулой: это - смерть субъекта, которая означает исчезновение такой метафизической инстанции в человеке как субъект познания, который господствовал в классической европейской философии от Декарта до Гегеля. Смерть субъекта познания повлекла за собой целую цепь смертей: на рубеже ХХ столетия было объявлено - «Бог умер!», а последующий столетний период расчеловечивания человека привел к печальной констатации, что и «Человек умер!», по крайней мере, в европейском варианте модели человека. Появился фрейдистский человек, скиннеровский крысоподобный человек, репертуарно-ролевой человек и множество других его фантомных моделей.
Сегодня философско-метафизическая мысль и само общество продолжают, подобно Диогену, пребывать в поиске человека. И не мудрено.
В до сих пор существующей «субъект-объектной» структуре сознания рационализма Нового и Новейшего Времени человек всегда представал в качестве отдельного, чаще всего - изолированного индивида. Этот живой атом в процессах социализации как раз и становился по отдельности то субъектом познания, то субъектом действия, то субъектом социальных отношений, оставаясь при этом психологически отдельной особью. Несомненно, что именно такой человек-особь, жестко специализированный форматами наличной цивилизации, если еще натурально и не умер, то поставлен под большое сомнение в полноте своего бытия.
Сомнение в жизнеспособности современного европейского человека связано, прежде всего, с формами и содержанием его знания о собственной самости, которое как раз и задано характером рационального, естественнонаучного знания о мире и о человеке в нем. Это знание в позитивных науках всегда субъект-объектно, оно неспособно хоть как-то приблизиться, а тем более - удержать полноту человеческой реальности. На этом же типе знания основаны и многочисленные варианты гуманитарных практик (образование, медицина, политика, практическая психология и др.).
И здесь необходимо сделать одно принципиально позиционное утверждение: всякая практика может считаться гуманитарной, если она является практикой становления именно «человеческого в человеке». И наоборот - любая практика не гуманитарна (и не гуманна), если она этого не делает, в какие бы человекообразные формы она не рядилась. Что же мы имеем сегодня в качестве таких практик, с точки зрения современной научной, рациональной психологии?
Наше время - это время многообразных психотерапий, форм альтернативной медицины, психо-социальных техник убаюкивающего примирения человека с самим собой, с обстоятельствами наличной жизни. Уже сложились и активно транслируются средствами массовой информации особые технологии освобождения человека от ответственности перед собой и Абсолютными смыслами его бытия.
Так, психотехнические средства, имеющие широкое хождение в нашей действительности, реализуются в пространстве индивидуального сознания и являются следствием несомненных достижений классической научной психологии. Строгое научное знание о глубинных психических явлениях и состояниях человека оказалось замечательным средством внешнего программирования и духовного кодирования личности. На базе этих знаний уже разработаны способы оккупации сознания другого и сценирования чужой жизни в собственных целях (достаточно вспомнить рекламные ролики, 25-й кадр, гипноз, техники работы многочисленных колдунов и гадалок и др.).
К разряду психотехнических средств, несомненно, относятся разного рода суггестии и способы «промывки мозгов». Распредмечивание и протезирование сознания, софистика и демагогия, целевые фрустрации и магическое вменение веры, психологическая дрессура под видом психотренингов - также входят в этот арсенал. Список можно продолжить, но главное, что на этом поприще у классической психологии - головокружительные перспективы, и вполне возможно, что ХХ1 век поименуют веком психологическим.
В свою очередь, социотехнические средства (или, говоря словами М. К. Мамардашвили, инструменты социальной механики), состав которых ежедневно пополняется, реализуются в пространстве общественной жизни ; в частности, в дни политических акций - выборов, демонстраций, референдумов - они обычно именуются «грязными политтехнологиями». Главный ориентир подобных технологий - это манипуляция социальными пристрастиями и полевым поведением той или иной группы населения. Результатом оказывается своеобразная анестезия нашей чувствительности к социальным противоречиям, которая обеспечивается переводом ответственного самоопределения личности в пространства приватной жизни - клубные, семейные, бытовые, досуговые.
К разряду социотехнических манипуляций можно отнести пропаганду идеологем на злобу дня (идея должна овладеть массами), блокаду рефлексии по отношению к декларируемым целям и способам их достижения (цель оправдывает средства), сокрытие замысла и двойной стандарт, подмена ценностей и создание ситуаций ложного выбора, одновременное снятие личной ответственности и шантаж функциональными обязанностями и т.п.
Хочу специально подчеркнуть, что жесткая фиксация состава и самой сути психо- и социотехник меньше всего имеет отношение к их моральному осуждению. Сами техники не виноваты, что ориентированы на выявление и превращение только отдельных, фрагментарных человеческих потенций в сугубо полезные ресурсы для их утилизации в том или ином социальном производстве.
Приходится с грустью заметить, что и в новом тысячелетии мы продолжаем воплощать в себе именно этот - цивильно-технический, машиннопроизводственный модус собственной человечности. Данное суждение оказывается предельно очевидным при сопоставлении господствующей ментальности в нашем обществе с базовыми и не отменимыми ценностями европейской культуры, которые можно выразить афористичной формулой А. С. Пушкина: «В само-стояньи человека - залог величия его!»
Самостоятельность, самобытность, самосознание, самодействие (субъектность) человека, его индивидуальность и уникальность, его личностный способ жизни - то есть все то, что обычно и рассматривается в качестве содержания собственно человеческого в человеке - являются фундаментальными ценностями нашей христианско-европейской, русско- православной культуры. Именно они определяют содержание и смысл нашего образования, нашей деятельности, наших взаимоотношений и наших Встреч друг с другом. Очевидно, что подобная планка само-бытия человека представляется участнику пост-советской истории либо недостижимой, либо просто невыносимой.
Сегодня человеческое измерение, «человечность» как особая валентность содержания и способов деятельности самых разных социальных субъектов становится предметом пристального внимания многих ученых, политиков, социальных работников. Уже вполне отчетливо осознается, что «человеческий потенциал», или в другой терминологии - «гуманитарный капитал» может оказаться потенциально неисчерпаемым ресурсом культурно-исторического развития общества и личности. Вопрос в том, как, при каких условиях, за счет чего возможны консолидация и наращивание мощности, а главное - качества этого самого «человеческого потенциала»?
Одним из безусловных вызовов нашего времени является требование прямого и профессионально обеспеченного решения проблемы производства и воспроизводства человечности и человеческого. Я думаю, что не ошибусь в своем позиционном утверждении, что из всех форм общественной практики именно образование пытается решать эту проблему не утилитарно, а по существу. В подавляющем большинстве современных концепций и программ развития образования появляется принципиально новое измерение - гуманитарно-антропологическое. Фактически, речь идет о постановке беспрецедентной задачи для образования: оно должно стать универсальной формой становления и развития базовых, родовых способностей человека, позволяющих ему быть и отстаивать собственную человечность; быть не только материалом и ресурсом социального производства, но, прежде всего - подлинным субъектом культуры и исторического действия.
В гуманитарных науках, хотя и с трудом, но все более укореняется антропологическая парадигма - и не только в качестве нового объяснительного принципа «феномена человека». Антропологический подход в сфере гуманитарного знания - это, в первую очередь, ориентация на человеческую реальность во всей ее полноте, во всех ее духовно-душевно-телесных измерениях; это поиск средств и условий становления полного человека; человека - как субъекта собственной жизни, как личности во встрече с Другими, как индивидуальности перед лицом Абсолютного бытия.
Сегодня требуется действительно системный пересмотр философских, психологических, социально-педагогических, политико-эконо-мических основ современных гуманитарных практик с точки зрения их подлинно антропологической модальности. Современные психология и педагогика, например, должны перестать быть пособием по способам духовного кодирования, техникам социальной дрессуры и манипуляции; они должны становиться в подлинном смысле антропными, человеко-ориентированными науками, способными целенаправленно строить антропо-практики - практики действительного выращивания «собственно человеческого в человеке».
Антропо-практики реализуются в пространстве субъективной реальности человека - в пространстве совместно-распределенной деятельности, в пространстве со-бытийной общности, в пространстве рефлексивного сознания. Именно в этом пространстве может происходить осознанное и целенаправленное проектирование таких жизненных ситуаций, в которых становится возможным и подлинно личностное самоопределение, и обретение субъектности, и авторства собственных осмысленных действий. Здесь, в этом пространстве, возможно культивирование автономии и самодетерминации человека, его саморазвития и самообразования, а в пределе - его фактического самостояния в собственной жизни.
Сложность построения такой практики, практики становления собственно человеческих способностей, в том, что весь человек, во всей потенциальной полноте своего бытия открыт только своему Создателю, Которого рационализм Нового Времени как раз и выносит за пределы собственно человеческого в человеке. Не вдаваясь в подробное рассмотрение этого обстоятельства, попытаюсь все-таки наметить некоторые пути выхода из антропологического кризиса и некоторые перспективы обретения человеком собственной человечности.
Вначале несколько слов о христианской антропологии. Так, в основе христианской антропологии - как ее центральная идея - лежит учение об образе Божием в человеке. Именно благодаря тому, что человек есть образ и подобие Божие (образ человеку дан, а подобие задано в его свободе и составляет жизненную задачу самого человека), он способен осознавать вечное, бесконечное, непреходящее, духовное и отождествлять себя с ним.
И в тоже время, в своем наличном, эмпирическом бытии - в жизни конкретной земной личности, какова она есть - человек обнаруживает себя как не соответствующего своему Первообразу. Он оказывается неразрывно сплетенным с природным, телесным, ограниченным, временным, смертным; образ Божий в человеке отодвинут в тень неподлинного земного бытия и померк в нем. Это помрачение истинной природы человека называют в христианстве греховностью. Грех - это искажение подлинной природы человека, духовная болезнь, присущая всему человеческому роду после грехопадения.
С христианской точки зрения, становление человека - это осуществление (восстановление) образа Божия в своей индивидуальной жизни; это преодоление сил греха, отсечение периферии души - часто мрачной, пошлой и неприемлемой, ставшей по сути «плотью». Есть серьезные основания полагать, что классическая психология как раз и занимается изучением этой «периферии души», психикой падшего человека, этой «плотью», которую она именует «психикой».
Однако христианская антропология - это не только учение об образе Божием в человеке, но в наибольшей степени - это живая практика веры, практика преображения падшего человека, практика обретения своего царственного достоинства, дарованного человеку в сознании его Богосыновст- ва. Истинный человек - это святой человек (известный психолог А. Маслоу сказал однажды, что сообщество святых людей - это и есть подлинное человечество), процесс же его становления, охватывающий весь состав человека - его дух, душу и тело - есть обожение (теосис), восстановление и обретение образа и подобия Божия.
Таким образом, живая практика веры в триединого Бога, молитвенный подвиг как деятельность спасения к вечной жизни со Христом, обожение всей полноты индивидуальной жизни - или, как предельно полно сказал об этом ап. Павел: «И уже не я живу, но живет во мне Христос» (Гал. 2: 20) - все это в христианской антропологии есть символы и деятельные формы становления и развития «собственно человеческого в человеке». В этом - суть, смысл, ценность и назначение человека.
Именно на высоте такого понимания человеческой реальности возникает, а если не возникает, то должен быть поставлен самый главный вопрос: как возможно подобное становление человека, на что опереться человеку, ему самому в себе самом, чтобы встать на этот путь жизни во Христе? И что об этом может сказать современная психологическая наука?
Сложность этого вопроса заключается в том, что его невозможно обсуждать в рамках традиционных форм гуманитарной науки, которая до сих пор строится по модели естественно-научных дисциплин. Так, например, в классической психологии, почти все - о психике человека и очень мало - о самом человеке! В контексте данного обсуждения нас должна интересовать, прежде всего, психология человека, а не что такое «психика». Речь должна идти о принципиальном различении (но не о замещении) «психологии человека» - как психологическом учении о становлении и развитии человека в интервале его индивидуальной жизни, и «психологии психики» - как специальной науки о психических явлениях в живой природе, в том числе - и у человека.
В целом ряде современных научных исследований (в частности - в работах А. И. Миракяна и его последователей) достаточно убедительно показано, что изначально, в самом своем существе, «психическое» есть всего лишь один из общих - естественных, органических процессов в живой природе. И с этой точки зрения психика человека и психика животного, в определенной степени, могут рассматриваться в одном смысловом ряду.
И в самом деле, с классической, научно-рациональной точки зрения, психика - это инструмент, механизм, во-первых, отражения объективной, противостоящей человеку и независимой от него действительности, а во- вторых, это механизм адаптации индивида к этому же объективному миру. Классическая естественно-научная психология - это вовсе не учение о душе и душевных явлениях (и не надо строить иллюзий на этот счет), это - учение о психике как свойстве высокоорганизованной телесности, в частности - мозга. Все другие характеристики психики человека (личностные, духовные, нравственные и др.) не выводимы из ее отражательных и адаптивных функций; относительно последних эти характеристики имеют сверхъестественный статус. Психика не имеет личности и сама себя не развивает.
Но все-таки, если стать на точку зрения классической психологии, что психика - это свойство биосоциальной структуры человека, то по самой логике рассуждения, чтобы понять это свойство, необходимо иметь хотя бы минимальное представление о сущности того, свойством чего психика является. И здесь выбор жесткий: либо психика - свойство выскокоорганизо- ванной материи, либо - свойство человека. Во втором случае психология должна строиться как психологическая антропология, способная выстроить свое представление о сущности человека, чтобы мочь что-то сказать о его свойствах, в том числе и о его психических свойствах.
Психологическая антропология как учение о человеке - это особая антропная наука (в рамках наук о человеке). Это не теория о его происхождении от обезьяны и не теория его социальной дрессуры, и, в этом смысле, это не биологическая и не социальная, а именно гуманитарная дисциплина. Эта наука должна разрабатывать свое собственное представление о сугубой специфике человеческого способа жизни и его принципиального отличия от всякого другого - до-человеческого и сверх-человеческого.
И главная трудность для нашего «просвещенного разума» - именно здесь: она заключается в том, что психологическая антропология должна быть не о том, что есть, как любая наука о природе, а о том - как должно (или - может) быть. Иными словами, исходным основанием для нее является учение не об истинности и объективности того, что есть, а о ценности и смысле самого бытия человека. Отсюда и первый вывод: гуманитарные (человеко-ориентированные, антропные) науки должны строиться, в первую очередь, на аксиологических (ценностных) основаниях.
В истории психологии делались и до сего дня делаются попытки вырваться из узких пределов категории «психического» с помощью категории «человек». Это, прежде всего, работы в русле гуманистической психологии и экзистенциальной философии. Но даже в высших разделах психологического знания - в философской психологии - человек продолжал оставаться биосоциальным, раздробленным существом, а не духовно-душевнотелесной монадой.
К сожалению, большинство этих попыток объединяет «безрелигиозный гуманизм», тяготеющий к антропоцентризму, самобожеству - вплоть до самоистуканства.
Еще одна линия преодоления естественно-научной парадигмы в психологии - это восточный мистицизм, оккультизм, магия, а с христианской точки зрения - древнее как мир идолопоклонство. Эта тенденция - говорить о духовной ипостаси человека с оккультной позиции - сегодня в России набирает все б0льшую силу, что позволяет обозначить нашу эпоху как неоязычество новейшего времени, которое требует нового благовествования, новой проповеди, нового миссионерства.
Именно в этой точке принципиально необходимо доброжелательное, уважительное и конструктивное сотрудничество православного богословия и рациональной психологии человека. Существует большая и уже очевидная опасность для современной научной психологии (особенно в ее практической, прикладной части) скатиться на оккультно-магические основания в их предельно рафинированных наукообразных формах. Во всяком случае, достижения современной научной психологии (науки о психике и психологии падшего человека) чрезвычайно эффективно используются в целях оккупации внутреннего мира человека и манипуляции его сознанием и поведением. Особенно интенсивно это происходит в рекламе, бизнесе, политике; менее осознанно, но не менее эффективно - в педагогике, в воспитании и обучении.
Известно мнение, что когда-то наука оказалась для христианства мощным средством освобождения сознания верующих от оккупации их бесчисленными духами и потусторонними силами, от тотальной анимизации природных стихий, от всего того, что современный христианин достаточно свободно называет суеверием. Видимо, наступило время, когда теперь уже православное вероучение должно помочь науке защититься от тех же духов и сил (космических энергий, эманаций, тонких миров) в их квазинаучных, супер-рациональных упаковках, в том числе - и внутри психологии.
Для христиански ориентированной психологии (но также - необходимо это особо подчеркнуть - для практического, прикладного богословия) здесь возникает очень сложная проблема: «А на каком языке сегодня можно говорить с неоязычником об истинах и ценностях христианского учения о человеке и его душе?» Очевидно, что ни на традиционно-научном (там все о психике, а не о человеке), ни на заимствованном богословском языке, на котором говорят и должны говорить в Церкви.
Давайте только попробуем сопоставить: психология говорит о вредных привычках, Церковь - о греховных пристрастиях; одна - об аффектах, другая - о страстях; одна - о личности как о биосоциальном системном качестве индивида, другая - о личности как о духовной сущности человека. Даже сама психология, для одной - это учение о психике, а для другой - учение о душе. Очевидно, что это разные языки, и говорят они о разном.
Сегодня понятия и представления традиционной психологии (в особенности, зарубежных психологических учений) о человеке и его развитии столь сильно инкорпорированы, растворены в других гуманитарных науках - в педагогике, медицине, политике и даже в вероучительных текстах - что никаким указом, никаким простым переводом эти представления не отменить. Их можно только постепенно и постоянно преобразовывать. Необходимо новое психологическое прочтение богословских понятий о душе и новое христианское прочтение психологических понятий. Это работа совместная - богословско-психологическая.
Конечно, для верующего, воцерковленного человека все эти вопросы звучат не столь остро. Но как быть с неоязычниками, которых - большинство? Язычник был глубоко верующим человеком, и поэтому - в большинстве случаев - был открыт для приятия благой вести Христа, неоязычник - глубоко суеверен, он не слышит и не услышит благую весть, ему нечем слышать, все «каналы» восприятия уже заполнены, замусорены псевдонаучным (в том числе - и психологическим) суеверием. Мало только обличать грехи человеческие, неоязычнику необходимо показать, а часто - рационально раскрыть, как они овладевают им, каков механизм их укоренения, а соответственно - какова практика, и, в частности, катехизаторская практика их преодоления.
Как Апостол языков святой ап. Павел благовествовал на языке народа, которому он проповедовал, так сегодняшний проповедник должен уметь говорить христианские истины на языке сознания неоязычника. Но для этого необходимо знать, как оно, это сознание, устроено. И здесь практическая психология и психологическая практика многое что могут сказать и сделать. Нужен умный, терпеливый и доброжелательный союз научной психологии и православного богословия, сама возможность которого многими священнослужителями, да и «просвещенными психологами» тоже категорически отвергается.
Правда, как уже специально отмечалось выше, не вся психология и не всякий психолог способны на такой союз. Это окажется возможным, если сама психология, в своей определенной части, начнет перестраиваться именно как психология человека, как психологическая антропология, как особая антропная наука. Православное вероучение о Боге и человеке, о Бо- гочеловечестве уже существует и не подлежит ревизии. Но и у психологии человека сегодня появился шанс, возможность преобразиться, чтобы стать действительным Собеседником, не двойником, не тенью христианской истины о человеке.
В известной евангельской притче на брачный пир было много званых (званы практически все), но мало оказалось избранных. Божие избранничество к духовной работе - это тайна, она за пределами психологических учений и теорий; но и для званых, оставшихся глухими к призыву, не все потеряно. Вообще - пока человек не умер - с ним еще ничего не решено окончательно. Вопрос в другом, как разметить, как обозначить путь выхода ко Христу, в том числе и на какие силы опереться в себе самом на этом пути восхождения?
Тезис о главенстве духовного начала в человеке ставит вопрос о феноменологии индивидуального духа, о ступенях его раскрытия и воплощения в эмпирической жизни каждого из нас. Именно этот вопрос, на мой взгляд, является центральным для христиански ориентированной психологии, которая, как теперь становится понятным, есть синтез, взаимовосполнение (а не взаимоисключение и бесплодный параллелизм) исходных принципов живого знания и христианской, и психологической антропологии.

Информация об авторах

Слободчиков Виктор Иванович, доктор психологических наук, заведующий лабораторией психологической антропологии, Институт психолого-педагогических проблем детства Российской академии образования, Москва, Россия, e-mail: dir-irdorao@yandex.ru

Метрики

Просмотров

Всего: 1001
В прошлом месяце: 4
В текущем месяце: 4

Скачиваний

Всего: 604
В прошлом месяце: 0
В текущем месяце: 7