Отсроченное переживание утраты в период ранней взрослости: новый взгляд на проблему

Контекст и актуальность. Проводится сравнительный анализ психологических последствий естественной и внезапной, насильственной утраты значимого близкого на этапе ранней взрослости. Дизайн исследования, ориентированный на оценку выраженности психотравматизации, коморбидной психопатологической симптоматики с учетом типа и давности утраты, а также эффективности использования личностных ресурсов, создает возможность изучения роли посттравматического стресса в периоде адаптации к потере. Актуальность работы обусловлена необходимостью системного уточнения дифференциально-диагностических критериев осложненного горевания и посттравматического стресса. Цель. Анализ психологических последствий переживания разных видов утраты и поиск аргументов в пользу дифференциации признаков процесса горевания и симптомов посттравматического стресса при разной давности психотравмирующего события. Гипотеза. Тяжесть психологических последствий потери близкого определяется типом утраты, давностью события и наличием/отсутствием эмоционально-когнитивных ресурсов, обеспечивающих завершение процесса горевания и редукцию признаков посттравматического стресса. Методы и материалы. Выборку исследования составили молодые люди (от 18 до 32 лет, МЕ = 22,3), в анамнезе которых присутствует факт утраты значимого близкого человека (n = 103), субъективно оцениваемый как наиболее травматическое событие в индивидуальном опыте. Для проверки гипотезы исследования использовался следующий комплекс методик: методика «Posttraumatic Stress Disorder Check List» (PCL-5), адаптированная в 2017 году в Институте психологии РАН (Тарабрина, Харламенкова, Падун и др., 2017), «Опросник выраженности психопатологической симптоматики SCL-90» в русскоязычной адаптации (Тарабрина и др., 2007), опросник «Шкала психологического благополучия» К. Рифф в адаптации Л.В. Жуковской и Е.Г. Трошихиной (2011), опросник «Контроль поведения» (Е.А. Сергиенко, Г.А. Виленская, И.И. Ветрова), опросник «Субъективный возраст» (Barak, 2009; Сергиенко, 2011). Результаты. Показано, что картина психологических последствий потери значимого близкого в молодом возрасте обусловлена совокупностью факторов, включающих причину смерти, давность события, а также степень доступности и востребованности эмоционально-когнитивных ресурсов, необходимых для интеграции опыта утраты.

Введение

В клинико-диагностическом смысле ситуация утраты значимого близкого представляет собой опыт контакта со стрессором высокой интенсивности, неизбежный для большинства людей. По сравнению со старшими возрастными периодами, в которых утрата чаще оказывается до определенной степени прогнозируемым, закономерным событием, в молодом возрасте потеря близкого нередко случается впервые, носит внезапный или трагический характер и сопровождается серьезной угрозой для картины мира лиц раннего взрослого возраста, прежде ориентированной преимущественно на приобретения (Palmer, Saviet, Tourish, 2016). В контексте ключевых задач данного жизненного этапа, среди которых — личностное и профессиональное самоопределение и развитие, создание семьи, постепенное развитие способности к конструктивному взаимодействию с другими, построению стабильных социальных связей, ведущих к удовлетворяющей степени эмоциональной близости, утрата любимого человека не только потенциально дестабилизирует сферу отношений привязанности, но и генерализованно влияет на жизненную перспективу. Хотя формально регуляторные механизмы молодых взрослых могут считаться сформированными, они по-прежнему детерминируются надежностью внешней опоры. В связи с этим наиболее тяжелыми оказываются утраты парентальных фигур, а также потери партнеров и близких друзей, ранее представлявших эмоциональную, а в ряде случаев инструментальную поддержку, а также транслировавших ценность и отражавших индивидуальность горюющего. Присущая молодому возрасту лабильность Я-концепции, пересекаясь с опытом горевания, несет риски развития вторичной травматизации, ассоциированной со становящейся идентичностью. Наряду с этим горюющие молодые люди нередко сталкиваются с невозможностью получения оптимального объема помощи, что связано с завышенными ожиданиями окружающих относительно их быстрой психической регенерации, возвращения к активной, привычной жизни. Недостаточная легитимизация горя способствует усилению изоляции в противовес движению к получению адекватной социальной поддержки (Barros-Lane et al., 2025).

Характер и выраженность психопатологических проявлений, сопровождающих переживание травматического опыта молодыми людьми, ассоциированы с типом стрессора высокой интенсивности (Харламенкова и др., 2025; Sehlikoğlu, Bekircan, Tanrıöver, 2026). В ситуациях трагической, травматической утраты, связанной с насилием, суицидом, несчастным случаем, природной или техногенной катастрофой, увеличиваются риски развития как осложненного горевания, так и посттравматического стресса (Boelen, 2023; Dönmez, Toygar, Mum, 2025). Осложненное горевание — затяжной, часто непродуктивный траур, дезорганизующий представления горюющего о себе и мироустройстве, что может быть особенно травматично для лиц, идентичность которых находится на стадии становления. Вместе с тем продолжительное переживание утраты значимого близкого может выражаться в циклической динамике, сопровождающейся чувством субъективной безвыходности (Битюцкая, 2025).

Современные исследования и накопленный опыт клинических наблюдений указывают на наличие ряда трансдиагностических факторов, схожих для посттравматических состояний и симптомокомплексов, связанных с осложненным гореванием (Jann, Netzer, Hecker, 2024). Так, например, показано, что навязчивые мучительные воспоминания об утраченном объекте привязанности чаще регистрируются у людей, пребывающих в состоянии осложненного горевания либо осложненного горевания, коморбидного с посттравматическим стрессом, по сравнению с горюющими, имеющими изолированный диагноз ПТСР (Smith, Ehlers, 2021). Последние в большей степени склонны непроизвольно обращаться к различным аспектам травматической ситуации, переживать навязчивые вторгающиеся (интрузивные) образы, ассоциированные с получением трагической новости, испытывая при этом страх, оцепенение и диссоциацию (Burke, 2025). При этом одним из ключевых маркеров персистирующей скорби выступает сохраняющаяся центральная роль утраты в анамнезе горюющего, связанная с переживанием неукротимой, в ряде случаев пароксизмальной психической боли (Brookman, Harris, O’Connor, 2024). Интенсивность скучания по умершему также ассоциирована с типом утраты: смерть близкого, наступившая в результате заболевания или несчастного случая, чаще сопровождается для горюющих большей субъективной тяжестью и концентрированностью переживания, чем утрата глубоко пожилого, старого человека (Сапоровская, Каменская, 2025).

Несмотря на очевидное методологическое пересечение рассматриваемых эмпирических полей, проблематика коморбидности и взаимодетерминированности процессов осложненного горевания и посттравматических состояний за пределами дихотомической оптики на сегодняшний день не раскрыта в полной мере. Посттравматический стресс в контексте утраты может рассматриваться не только как референсный конструкт, но и как ключ к континууму переживания горя, позволяющий изучить степень и сочетанность дезорганизации эмоциональной, когнитивной, поведенческой и соматической сфер личности, а также ресурсы, к которым она прибегает для поддержания гомеостаза и восстановления психологического благополучия (Djelantik, Robinaugh, Boelen, 2022).

Цель исследования — анализ психологических последствий переживания разных видов утраты и поиск аргументов в пользу дифференциации признаков процесса горевания и симптомов посттравматического стресса при разной давности психотравмирующего события.

Объект исследования — признаки посттравматического стресса, связанные с утратой близкого, у респондентов в возрасте 18—32 лет.

Предмет исследования — посттравматический стресс и психопатологическая симптоматика при разных типах утраты близкого и ресурсах совладания с психологическими последствиями воздействия травматического события.

Гипотеза исследования — тяжесть психологических последствий потери близкого определяется типом утраты, давностью события и наличием/отсутствием эмоционально-когнитивных ресурсов, обеспечивающих завершение процесса горевания и редукцию признаков посттравматического стресса.

Материалы и методы

Выборка. В исследовании приняли участие жители региональных центров РФ, а также малых городов и населенных пунктов Архангельской, Ростовской, Свердловской, Челябинской, Донецкой, Луганской областей и Забайкальского края. Финальную выборку исследования составили участники молодого возраста (от 18 до 32 лет, МЕD = 22,3), в анамнезе которых присутствует факт утраты значимого близкого человека (N = 103), субъективно оцениваемый как наиболее травматическое событие в индивидуальном опыте. Выборка носит смешанный характер, однако число респондентов женского пола (N = 78) значительно превышает количество принявших участие мужчин (N = 25), что может накладывать некоторые ограничения на экстраполяцию полученных результатов. Среди опрошенных количественно доминируют работающие лица с неоконченным высшим образованием, а также студенты, обучающиеся по программам бакалавриата и магистратуры, большинство из которых (N = 76) не состоят в браке и проживают совместно с родителями.

Методики.

Posttraumatic Stress Disorder Checklist (PCL-5) — русскоязычная версия, адаптирована в 2007 году в Институте психологии РАН (Тарабрина, Харламенкова, Падун и др., 2017) — представляет собой опросник, состоящий из 20 пунктов, охватывающих различные аспекты личности и поведения: симптомы посттравматического стресса (ПТС), объединенные в 4 шкалы: «Вторжение» (кластер B), «Избегание» (кластер C), «Негативные изменения в когнитивных процессах и настроении» (кластер D), «Возбудимость» (кластер E). Применение данного инструмента позволяет выявить наличие симптомов, соответствующих критериям DSM-5 (Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders, Fifth Edition), и оценить их путем вычисления общего индекса психотравматизации. В настоящем исследовании симптомы ПТС оценивались в связи с событием «утрата близкого».

Опросник выраженности психопатологической симптоматики (Symptom Checklist-90-Revised, SCL-90-R) в русскоязычной адаптации (Тарабрина и др., 2007). Состоит из 90 вопросов, позволяющих диагностировать наличие психопатологических симптомов: соматизации, обсессивности—компульсивности, депрессии, межличностной сензитивности, тревожности, враждебности, фобической тревожности, паранойяльных тенденций, психотизма, а также определить общий индекс тяжести симптомов, индекс наличного симптоматического дистресса и общее количество симптомов, соответствующее числу утвердительных ответов. Опросник применялся для оценки и анализа специфики психопатологического статуса респондентов.

Опросник «Шкала психологического благополучия» К. Рифф (C. Ryff's Scale of Psychological Well-Being) в адаптации Л.В. Жуковской и Е.Г. Трошихиной (2011). Методика включает 54 пункта. Шкалы опросника: «Положительные отношения с другими», «Автономия», «Управление окружением», «Личностный рост», «Цель в жизни», «Самопринятие». Общее количество баллов по всем пунктам позволяет вычислить интегральный показатель психологического благополучия. Опросник применялся с целью определения уровня психологического благополучия и его аспектов у респондентов, переживших психотравмирующие события, различающиеся по сроку давности.

Опросник «Контроль поведения» (Е.А. Сергиенко, Г.А. Виленская, И.И. Ветрова) — используется для диагностики трех показателей контроля поведения: когнитивного контроля — особенностей интеллектуальных, когнитивных способностей, обеспечивающих анализ и упорядочивание внешней и внутренней среды, создание ментальных моделей ситуации и событий и оперирование ими; эмоционального контроля как контроля выражения эмоций и эмоционального состояния, способов регуляции эмоциональных состояний, распознавания, интерпретации и прогнозирования собственных эмоций и эмоций другого; волевого контроля как развития произвольности исполнительных действий, поведения, подчинения определенным целям, стандартам, смыслам (Сергиенко, Виленская, Ветрова, 2023).

Опросник «Субъективный возраст» (Questionnaire «Age-of-Me» B. Barak, 2009, адаптация Сергиенко, 2011) для оценки среднего субъективного возраста (СВ) и его компонентов: биологического субъективного возраста (feel-age); эмоционального субъективного возраста (look-age); социального субъективного возраста (do-age); интеллектуального субъективного возраста (interest-age) (Barak, 2009; Сергиенко, 2011). Расчет среднего субъективного возраста по каждому из компонентов, а также анализ разницы между паспортным и субъективным возрастом позволил косвенно оценить эффективность и характер психологической адаптации респондентов к ситуации утраты значимого близкого.

Методы статистической обработки данных: U-критерий Манна—Уитни, критерий Краскела—Уоллиса (H), критерий «угловое преобразование Фишера» (φ*), кластерный анализ (кластеризация методом K средних). Использовалась программа Statistica_10.

Результаты

С целью проверки гипотезы исследования сопоставлялись признаки посттравматического стресса и психопатологической симптоматики, а также показатели психологического благополучия, субъективного возраста и контроля поведения у респондентов, сообщивших о событии, связанном с ожидаемой утратой близкого вследствие продолжительной болезни или естественного старения (группа A, n = 46 чел.), и с насильственной и/или внезапной смертью близкого (группа B, n = 57 чел.) (табл. 1, 2).

Таблица 1 / Table 1

Признаки посттравматического стресса (методика PCL-5) и психопатологической симптоматики (методика SCL-90-R) в группах респондентов с разным типом утраты близкого

Signs of post-traumatic stress (PCL-5) and psychopathological symptoms (SCL-90-R) in groups of respondents with different types of loss of a loved one

Примечание: группа A — утрата близкого вследствие продолжительной болезни, естественного процесса старения; группа B — насильственная и/или внезапная смерть; все различия значимы на уровне ≤ 0,05.

Note: group A — loss of a loved one due to a prolonged illness or the natural process of aging; Group B — violent and/or sudden death; all differences are significant at the level of ≤ 0,05.

Проведенное сравнение данных показало, что выраженные признаки посттравматического стресса (ПТС) и психопатологической симптоматики в большей степени характерны для переживания внезапной и насильственной утраты (табл. 1). Об этом свидетельствует полный перечень симптомов ПТС — навязчивость мыслей и действий, сопряженная с характерной для этого механизма обсессивностью-компульсивностью (методика SCL-90-R), а также повышенный уровень возбудимости и реактивности, негативные изменения когнитивных процессов и настроения, которым сопутствуют психопатологические симптомы депрессии, тревожности, признаки переноса тревоги на другие объекты (фобическая тревожность, по SCL-90-R). Полученные результаты соответствуют широко распространенному мнению об особых, высокотравматичных рисках, связанных с внезапностью потери объекта привязанности, переживание которых становится более интенсивным при насильственной утрате (Агишева, 2024; Волкан, Зинтл, 2014; Champion, Kilcullen, 2025; Dönmez, Toygar, Mum, 2025, и др.). Понятно, однако, что подобные переживания не являются тотальными: их вариативность во многом зависит от наличия социально-психологических и личностных ресурсов. В настоящем исследовании такие ресурсы представлены в виде субъектных качеств человека — способности перерабатывать негативный опыт средствами когнитивного, эмоционального и волевого контроля, а также параметров психологического благополучия и субъективного возраста.

Таблица 2 / Table 2

Психологические ресурсы переработки травматического стресса разных видов утрат

Psychological resources for processing traumatic stress associated with different types of loss

Примечание: группа A — утрата близкого вследствие продолжительной болезни, естественного процесса старения; группа B — насильственная и/или внезапная смерть; все различия значимы на уровне ≤ 0,05.

Note: group A — loss of a loved one due to a prolonged illness or the natural process of aging; Group B — violent and/or sudden death; all differences are significant at the level of ≤ 0,05.

Данные показывают, что при внезапной смерти (убийство, самоубийство, скоротечное заболевание и др.) значительно снижены показатели психологического благополучия, волевого контроля и в целом способности регулировать эмоциональные состояния и использовать интеллектуальный ресурс; при этом по показателю субъективного возраста группы не различались (в табл. 2 указаны только значимые различия).

В исследованиях лаборатории психологии посттравматического стресса (в настоящее время — лаборатории психологии развития субъекта в нормальных и посттравматических состояниях) Института психологии РАН с момента организации исследований по проблеме травматического и посттравматического стресса под руководством Н.В. Тарабриной (Тарабрина, Харламенкова, Падун и др., 2017; Харламенкова и соавт., 2022 и др.) существенным оставался вопрос о сравнении групп людей с разным уровнем посттравматического стресса. Данный ракурс исследования позволял дифференцировать психологическую картину посттравматического стресса (ПТС) и посттравматического стрессового расстройства (ПТСР).

С учетом важности оценки различий в уровне ПТС каждая из двух групп была разделена на две подгруппы по медианному критерию (группа A, MED = 7,5, n = 46; группа B, n = 57, MED = 18,0): A_ПТСнизкий (тип утраты A, низкий уровень ПТС, n = 25 чел.), B_ПТСнизкий (тип утраты B, низкий уровень ПТС, n = 31 чел.); A_ПТСвысокий  (тип утраты A, высокий уровень ПТС, n = 21 чел.), B_ПТСвысокий (тип утраты B, высокий уровень ПТС, n = 26 чел.). Сравнение проводилось в подгруппх с низким и в подгруппах с высоким уровнем ПТС (табл. 3, 4).

Таблица 3 / Table 3

Признаки психотравматизации и особенности ресурсов в подгруппах с низким уровнем ПТС

Signs of psychotraumatization and resources in subgroups with low level of PTS

Примечание: подгруппа «A_ПТСнизкий» — утрата близкого вследствие продолжительной болезни, естественного процесса старения, низкий уровень ПТС, n = 25; подгруппа «B_ПТСнизкий» — насильственная и/или внезапная смерть, низкий уровень ПТС, n = 31; все различия значимы на уровне ≤ 0,05.

Note: subgroup «A_ПТСlow» — loss of a loved one due to a prolonged illness or the natural aging process, low PTSD scores, n = 25; subgroup «B_ПТСlow» — violent and/or sudden death, low PTSD, n = 1; all differences are significant at the ≤ 0.05 level.

Сравнение подгрупп с низким уровнем ПТС показало, что при переживании насильственной смерти близкого человека наиболее явно обнаруживают себя признаки избегания и негативные изменения когнитивных процессов и настроения. Не выявлено различий по психопатологической симптоматике, субъективному возрасту и контролю поведения, что указывает на близость в переживании разных видов утраты при низком уровне ПТС. В связи с этим возникает важнейший вопрос о различиях в динамике двух процессов — горевания и посттравматического стресса. Для точной проверки этого предположения необходимо проведение самостоятельного исследования, т. е. следует проводить диагностику признаков ПТС и показателей горевания (депрессии, вины, гнева и др.), при этом различия между ними, с нашей точки зрения и с опорой на авторитетные исследования (Djelantik, Robinaugh, Boelen, 2022; Heeke, Franzen, Hofmann et al., 2022 и др.), могут быть выявлены и по косвенным показателям горевания. Для этой цели приведем данные сравнения подгрупп с высоким уровнем ПТС (табл. 4).

Таблица 4 / Table 4

Признаки психотравматизации и особенности ресурсов в подгруппах с высоким уровнем ПТС

Signs of psychotraumatization and resources in subgroups with high level of PTS

Примечание: подгруппа «A_ПТСвысокий» — утрата близкого вследствие продолжительной болезни, естественного процесса старения, высокий уровень ПТС, n = 21; подгруппа «B_ПТСвысокий» — насильственная и/или внезапная смерть, высокий уровень ПТС, n = 26; все различия значимы на уровне ≤ 0,05.

Note: subgroup «A_ПТСhigh» — loss of a loved one due to a prolonged illness or the natural aging process, high PTSD level, n = 21; group «B_ПТСhigh» — violent and/or sudden death, high PTSD level, n = 26; all differences are significant at the ≤ 0,05 level.

Стоит отметить, что подгруппы с высоким уровнем ПТС различаются по целому ряду признаков психотравматизации и субъектно-личностным характеристикам. Заметим, что в случае насильственной утраты симптомы ПТС, как мы полагаем, сопутствуют признакам патологического горя: нарушаются контакты с реальностью; возникают подозрительность (межличностная сензитивность, психотизм), депрессия, тревожность, фобическая тревога, переживания по поводу своей компетентности; нарушается интеграция идентичности; снижается произвольный контроль. Следует обратить внимание на то, что разница между паспортным и субъективным возрастом, а именно негативная когнитивная иллюзия возраста в период ранней взрослости, указывает на зрелую личностную позицию и использование конструктивных стратегий регуляции эмоций, что характерно для респондентов, переживших ненасильственную и до некоторой степени ожидаемую утрату.

Дальнейшая проверка гипотезы строилась на существующем в психологии утраты представлении о том, что нормативное горевание включает в себя ряд этапов и его признаки ослабевают к двум годам с момента потери близкого (Djelantik, Robinaugh, Boelen, 2022) и, наоборот, сохранность переживания вины, гнева, депрессии, психотизма, отчужденности и др. свидетельствует о развитии процесса патологического горевания.

С целью верификации выдвинутого предположения выборка была разделена на подгруппы с учетом типа утраты, уровня посттравматического стресса и давности события (в каждой подгруппе — около 12 человек). Оказалось, что четыре подгруппы с низким уровнем ПТС (A < 2, B < 2, A > 2, B > 2, где A — утрата близкого вследствие продолжительной болезни, естественного процесса старения, B — насильственная и/или внезапная смерть, < 2 — давность события менее 2 лет, > 2 — давность события более 2 лет) практически не различаются. Согласно критерию Краскела—Уоллиса различия были получены только по симптому «избегание» (H = 18,2, p = 0,003). Признаки избегания оказываются выше в группе респондентов, имеющих в анамнезе насильственную утрату близкого человека при давности более 2 лет (разброс по признаку давности в группе > 2 лет — от 27 до 144 месяцев). Различия между подгруппами с разным типом травмы с давностью менее 2 лет отсутствуют (разброс по признаку давности в группе < 2 лет — от 3 до 24 месяцев).

Подгруппы с высоким ПТС различаются (критерий Краскела—Уоллиса) по признакам ПТС: вторжению (H = 12,3, p = 0,02), негативному изменению когнитивных процессов и настроения (H = 10,5, p = 0,03), возбудимости и реактивности (H = 12,3, p = 0,02); психопатологическим симптомам — депрессии (DEP) (H = 11,2, p = 0,03), фобической тревожности (PHOB) (H = 9,3, p = 0,05); по параметрам психологического благополучия — автономии (H = 9,7, p = 0,05) и компетентности (H = 10,4, p = 0,03), общему показателю психологического благополучия (H = 9,8, p = 0,05), а также по показателям субъективного возраста: разнице между биологическим («Я чувствую себя, как мне кажется, на … лет») (H = 12,5, p = 0,01), эмоциональным («Я считаю, что я выгляжу на … лет») субъективным и паспортным (H = 9,9, p = 0,04) возрастом.

Вследствие того, что различия между подгруппами с низким уровнем ПТС и различия между респондентами с разными типами травмы при высоком ПТС и давностью травматического события < 2 лет оказались единичными (в последнем случае — различия по показателю разницы между эмоциональным СВ и паспортным возрастом: U = 5,5, p = 0,035); приведем данные сравнения подгрупп с разными типами утраты с высоким уровнем ПТС и давностью травматического события более 2 лет («A_ПТСвысокий > 2» и «B_ПТСвысокий > 2»).

Таблица 5 / Table 5

Сравнение подгрупп с разными типами утраты с давностью более 2 лет и высоким уровнем ПТС

Comparison of subgroups with different types of loss with a duration of more than 2 years and a high level of PTS

Примечание: подгруппа «A_ПТСвысокий > 2»» — утрата близкого вследствие продолжительной болезни, естественного процесса старения, высокий уровень ПТС (давность события более 2 лет); подгруппа «B_ПТСвысокий > 2» — насильственная и/или внезапная смерть, высокий уровень ПТС (давность события более 2 лет).

Note: subgroup «A_ПТСhigh > 2» — loss of a loved one due to a prolonged illness or the natural aging process, high PTSD level (time since the event more than 2 years); subgroup «B_ПТСhigh > 2» — violent and/or sudden death, high PTSD level (time since the event more than 2 years)

В целом следует отметить, что общая закономерность в различиях подгрупп с разным типом утраты при высоком уровне ПТС сохраняется при учете давности травмы, за исключением показателей межличностной сензитивности, компетентности, субъективного возраста (эмоциональный СВ) и волевого контроля, различия по которым нивелируются с увеличением срока давности события. Это означает, что ненасильственный и насильственный типы утраты близкого не могут быть дифференцированы по этим показателям с течением времени и объем ресурсов совладания с тяжелыми психологическими последствиями утраты сокращается.

В качестве дополнительного аргумента в пользу важности учета давности травматического события следует привести результаты кластерного анализа параметров субъективного возраста. Анализ проводили по 4 переменным — показателям биологического, эмоционального, социального и интеллектуального субъективного возраста (кластеризация методом k-средних) (табл. 6).

Таблица 6 / Table 6

Результаты кластерного анализа данных методики «Диагностика субъективного возраста»

Results of the cluster analysis of data from the Questionnaire «Age-of-Me» B. Barak 

Примечание: В таблице указаны средние значения разницы между значением конкретного параметра субъективного (СВ) и паспортным возрастом. Отрицательное значение (негативная иллюзия возраста) указывает на значение СВ, превышающее паспортный возраст, положительное (позитивная иллюзия возраста) — на значение СВ меньше паспортного возраста.

Note: the table shows the mean values of the difference between a specific parameter of subjective age (SA) and chronological age. A negative value (negative age illusion) indicates a SA value exceeding chronological age, while a positive value (positive age illusion) indicates a SA value below chronological age.

Сравнение подгрупп с разными типами утраты при высоком ПТС (давность более двух лет) показало, что при утрате типа «A» чаще встречается негативная иллюзия возраста (первый кластер, φ* = 1,8, p < 0,05), а при утрате типа «B» — позитивная иллюзия возраста (второй кластер, φ* = 1,7, p < 0,05). Восприятие себя как человека, старше своего возраста в период ранней взрослости рассматривается как показатель взросления и способности переживать, мыслить и действовать как зрелый человек.

Обсуждение результатов

Для молодых людей опыт утраты впервые становится реальной частью жизненного пути: смерть близкого оказывается не только эмоциональным потрясением и переживанием разрыва прежней связи, но и фактором первичного столкновения с темами конечности, неизбежности смерти и экзистенциальной предопределенности.

Тип утраты задает контекст, в котором активируются различные регуляторные системы личности. Утрата насильственного, внезапного характера выступает причиной более выраженного дистресса, а также, по нашему мнению, влияет на трансформацию механизмов переработки травматического опыта, что выражается в сочетании нарастающей психопатологической нагрузки и снижения эффективности обращения к психологическим ресурсам, обеспечивающим произвольную регуляцию.

Вариативность выраженности симптомов ПТС и сопутствующей психопатологической симптоматики, сопряженная с типом утраты, со всей очевидностью прослеживается на ранних этапах переживания потери. Данное утверждение согласуется с результатами разных исследований: показано, что в диапазоне первых двух лет после утраты наблюдаются значительные различия по степени выраженности посттравматического стресса и депрессивной симптоматики, при этом синдромальные взаимосвязи усложняются с течением времени (Komischke-Konnerup et al., 2023; Djelantik, Robinaugh, Boelen, 2022). Так, редукция различий, связанных с давностью утраты при интенсивных проявлениях посттравматического стресса, указывает на возможное усложнение взаимосвязей между посттравматическими состояниями и пролонгированным течением депрессивной фазы осложненного горевания по мере его хронификации. В свою очередь, фактор давности травматического события не играет существенной роли в снижении негативных психологических последствий утраты, если обнаружены изначальные нарушения в возможности переработки опыта потери.

В ходе анализа подгрупп с низким уровнем ПТС продемонстрировано, что даже при относительно благоприятной адаптационной картине тип утраты во многом продолжает определять конфигурацию ответа на опыт потери близкого. Вместе с тем усиление симптомов избегания у респондентов подгруппы с низким ПТС без расширенного фонового спектра психопатологической симптоматики может быть обусловлено их обращением к эффективным механизмам совладания и/или кумуляцией посттравматической динамики в кластер избегания. Примечательно пересечение данного результата с исследовательскими данными, в которых описывается чувствительность и готовность к поведенческой активации в связи с симптомами осложненного горевания, в особенности у лиц, демонстрирующих высокую степень избегания (Williams et al., 2019).

Принципиальную значимость имеет обнаруженная конкордантность признаков ПТС и осложненного горевания в ситуации насильственной, внезапной утраты. Вероятно, мы имеем дело с наложением двух процессов, усиливающих снижение возможностей произвольного контроля и препятствующих интеграции опыта потери. Также показано, что при интенсивных проявлениях посттравматической и психопатологической симптоматики горевание частично утрачивает процессуальность и фиксируется в виде устойчивых симптомокомплексов, затрудняющих дифференциальную диагностику.

Полученные результаты следует интерпретировать с учетом методических особенностей исследования. В настоящей работе не использовался специализированный инструмент прямой диагностики осложненного горевания, поэтому выводы о наличии его признаков основаны на косвенной оценке комплекса показателей: выраженности психопатологической симптоматики, уровня психологического благополучия, а также характера посттравматических проявлений. Такой подход позволяет обсуждать вероятное пересечение посттравматического стресса и осложненного горевания, однако не дает оснований для их окончательной клинической дифференциации. Вместе с тем выявленные закономерности представляются значимыми именно с точки зрения анализа взаимосвязей между двумя симптомокомплексами. Сохранение высокой выраженности симптомов ПТС в сочетании с конгломератом косвенных признаков осложненного горевания спустя более двух лет после утраты позволяет предположить существование устойчивых вариантов неблагоприятной адаптации, требующих дальнейшего изучения с использованием специализированных диагностических методик диагностики осложненного горевания. Такой подход позволит более точно определить вклад каждого из рассматриваемых феноменов в формирование психологических последствий утраты.

Отдельный интерес представляют различия в когнитивных иллюзиях возраста. Молодые люди, имеющие опыт условно нормативной утраты, ощущают себя старше своего биологического возраста, что может отражать стремление к принятию ответственности, идентификацию с более опытными, зрелыми внешними объектами и попытку когнитивного осмысления произошедшего. Позитивная иллюзия возраста при высоком уровне ПТС в подгруппе респондентов, столкнувшихся с насильственной, внезапной утратой, может быть ассоциирована с регрессом к более ранним возрастным периодам, субъективно связываемым с опытом безопасности и предсказуемости, либо с попытками формирования временной дистанции по отношению к травматической ситуации.

Выводы

1. В соответствии с основной гипотезой исследования показано, что тяжесть психологических последствий потери близкого определяется типом утраты, давностью события и наличием/отсутствием эмоционально-когнитивных ресурсов, обеспечивающих завершение процесса горевания и редукцию признаков посттравматического стресса.
2. Выявлены существенные различия в уровне посттравматического стресса, психопатологической симптоматики, психологической ресурсности переработки травматического опыта между двумя группами респондентов — переживших естественную и насильственную смерть близкого человека. Ключевыми в преодолении дистресса являются показатели автономии, компетентности, самопринятия и волевого контроля.
3. При успешном совладании с психологическими последствиями утраты близкого, т. е. при низком уровне посттравматического стресса, различия между людьми, пережившими разные типы утраты, проявляются в отдельных признаках ПТС — избегании и изменении когнитивных процессов и настроения, а также в показателях автономии. При высокой степени тяжести симптоматики посттравматического стресса переживание насильственной утраты сопровождается нарастанием разнообразия психопатологической симптоматики и снижением личностных ресурсов.
4. Контроль переменной «давность травматического события» показал, что при низкой интенсивности ПТС в период до двух лет с момента утраты различия между субъектами, пережившими естественную или насильственную смерть близкого, отсутствуют, что свидетельствует о нормативном течении процесса горевания. Контрастность в показателях дистресса и ресурсности личности при переживании двух типов утраты обнаружена при высоком уровне ПТС после двух лет с момента травматического события, что указывает на признаки осложненного горя при насильственной утрате и на различия в механизмах преодоления психологических последствий влияния травматического события при переработке опыта ожидаемой и неожиданной потери

Ограничения. В исследовании не использовалась специализированная методика прямой диагностики осложненного горевания, поэтому его признаки оценивались косвенно по совокупности психопатологических, посттравматических и ресурсных показателей. Необходимо дальнейшее целенаправленное изучение различий ПТС, ассоциированного с утратой близкого, и осложненного горевания, потенциально минимизирующее ограничения интерпретации их вклада в психологическое состояние субъекта.

Limitations. A specialized instrument for the direct assessment of complicated grief was not used in the present study; therefore, its manifestations were evaluated indirectly based on a combination of psychopathological, posttraumatic, and psychological resource-related indicators.Further targeted study of the differences between bereavement-associated PTSD and complicated grief is needed, potentially minimizing the limitations of interpreting their contribution to the psychological state of the subject.

1. Агишева, А.А. (2024). Переживание утраты взрослого ребенка в пожилом возрасте. Клиническая и специальная психология, 13(4), 51—75. https://doi.org/10.17759/cpse.2024130403
   Agisheva, A.A. (2024). Experiencing the loss of an adult child in old age. Clinical and Special Psychology,13(4), 51— (In Russ.). https://doi.org/10.17759/cpse.2024130403
2. Битюцкая, Е.В. (2025). Длительное горе при переживании утраты близкого человека. Психология посттравматического стресса: методология, теория, практика.М.: Институт психологии РАН, 183—
   Bityutskaya, E.V. (2025). Prolonged grief following the loss of a loved one. Psychology of Post-Traumatic Stress: Methodology, Theory, and Practice. Moscow: Institute of Psychology of the Russian Academy of Sciences, 183—188. (In Russ.).
3. Битюцкая, Е.В. (2025). Цикл утраты (анализ случая). Консультативная психология и психотерапия, 33(3),171— https://doi.org/10.17759/cpp.2025330308
   Bityutskaya, E.V. (2025). The Cycle of Loss (Case Analysis). Counseling Psychology and Psychotherapy,33(3), 171—194. (In Russ.). https://doi.org/10.17759/cpp.2025330308
4. Волкан, В., Зинтл, Э. (2014). Жизнь после утраты. Психология горевания.М.: Когито-Центр.
   Volkan, V., Zintl, E. (2014). Life After Loss: The Psychology of Grief. Moscow: Cogito-Center Publishing House. (In Russ.).
5. Жуковская, Л.В., Трошихина, Е.Г. (2011). Шкала психологического благополучия К. Рифф. Психологический журнал, 32(2),82—
   Zhukovskaya, L.V., & Troshikhina, E.G. (2011). C. Ryff’s Scales of Psychological Well-Being. Psychological Journal, 32(2), 82—93. (In Russ.).
6. Сапоровская, М.В., Каменская А.С. (2025). Феноменология скучания по умершему близкому в контексте различных типов утраты. Клиническая и специальная психология, 14(4),90—107. https://doi.org/10.17759/cpse.2025140406
   Saporovskaya, M.V., Kamenskaya, A.S. (2025). Phenomenology of missing a deceased loved one in the context of different types of loss. Clinical and Special Psychology, 14(4), 90—107. (In Russ.). https://doi.org/10.17759/cpse.2025140406
7. Сергиенко, Е.А. (2011). Субъективный возраст в контексте системно-субъектного подхода. Ученые записки Казанского университета. Серия: Гуманитарные науки, 153(5),89—
   Sergienko, E.A. (2011). Subjective age in the context of the system-subject approach. Uchenye Zapiski Kazanskogo Universiteta. Seriya: Gumanitarnye Nauki, 153(5), 89—101. (In Russ.).
8. Сергиенко, Е.А., Виленская, Г.А., Ветрова, И.И. (2023). Новый метод оценки психической регуляции — опросник «Контроль поведения». Экспериментальная психология,16(1), 182— https://doi.org/10.17759/exppsy.2023160111
   Sergienko, E.A., Vilenskaya, G.A., & Vetrova, I.I. (2023). A new method for assessing psychological regulation: The "Behavioral Control" questionnaire. Experimental Psychology, 16(1), 182—200.(In Russ.). https://doi.org/10.17759/exppsy.2023160111 
9. Тарабрина, Н.В., Агарков, В.А., Быховец, Ю.В., Калмыкова, Е.С., Макарчук, А.В., Падун, М.А., Удачина, Е.Г., Химчян, З.Г., Шаталова, Н.Е., Щепинина, А.И. (2007). Практическое руководство по психологии посттравматического стресса. М.: Институт психологии РАН.
   Tarabrina, N.V., Agarkov, V.A., Bykhovets, Yu.V., Kalmykova, E.S., Makarchuk, A.V., Padun, M. A., Udachina, E.G., Khimchyan, Z.G., Shatalova, N.E., Shchepinina, A.I. (2007). Practical Guide to the Psychology of Post-Traumatic Stress. Moscow: Institute of Psychology of the Russian Academy of Sciences.(In Russ.).
10. Тарабрина, Н.В., Харламенкова, Н.Е., Падун, М.А., Хажуев, И.С., Казымова, Н.Н., Быховец, Ю.В., Дан, М.В. (2017). Интенсивный стресс в контексте психологической безопасности. М.: Институт психологии РАН.
    Tarabrina, N.V., Kharlamenkova, N.E., Padun, M.A., Khazhuev, I.S., Kazymova, N.N., Bykhovets, Yu.V., Dan, M.V. (2017). Intense Stress in the Context of Psychological Safety. Moscow: Institute of Psychology of the Russian Academy of Sciences Press.(In Russ.).
11. Харламенкова, Н.Е., Знакова, В.В., Сергиенко, Е.А., Казымова, Н.Н. (Ред). (2022). Онто- и субъектогенез психического развития человека. М.: Институт психологии РАН.
    Kharlamenkova, N.E., Znakova, V.V., Sergienko, E.A., Kazymova, N.N. (Eds). (2022). Ontogenesis and Subject-Genesis of Human Psychological Development. Moscow: Institute of Psychology of the Russian Academy of Sciences Press. (In Russ.).
12. Харламенкова, Н.Е., Никитина, Д.А., Шаталова, Н.Е., Быховец, Ю.В. (2025). Переживание психотравмирующих событий прошлого в период ранней взрослости. Клиническая и специальная психология, 14(4),39— https://doi.org/10.17759/cpse.2025140403
    Kharlamenkova, N.E., Nikitina, D.A., Shatalova, N.E., Bykhovets, Yu.V. (2025). Experiencing past traumatic events in early adulthood. Clinical and Special Psychology, 14(4), 39—55. (In Russ.). https://doi.org/10.17759/cpse.2025140403
13. Barak, B. (2009). Age identity: A cross-cultural global approach. International Journal of Behavioral Development,33(1), 2—11. https://doi.org/1177/0165025408099485
14. Barros-Lane, L., Alvarez-Rodriguez,V., Cornelius, V.E., Smith, V.D. (2025). Grief Lasts Longer Than Sympathy: Qualitatively Examining Disenfranchised Grief in Young Widowhood. JournalofLossandTrauma, 30(2),123— https://doi.org/10.1080/15325024.2024.2324273
15. Boelen, P.A. (2023).Nature and prevalence of PTSD as per DSM-5 and ICD-11 after natural and unnatural deaths. Journal of Affective Disorders Reports, 14, Article https://doi.org/10.1016/j.jadr.2023.100664
16. Brookman, R., Harris, C.B., O’Connor, M. (2024). A role for event centrality in prolonged grief disorder. Scientific Reports,14(1),Article 22093. https://doi.org/10.1038/s41598-024-72754-9
17. Burke, S.A. (2025). The Science and Experience of Grief: Psychological, Neuroscientific, and Cultural Perspectives. International Journal of Psychiatry Research,8(4), 1— https://doi.org/10.33425/2641-4317.1224
18. Champion, M.J., Kilcullen, M. (2025). Complicated grief following the traumatic loss of a child: A Systematic Review. Journal of Death and Dying, 91(4), 2142—2164.
19. Djelantik, A.A.A., Robinaugh, D.J., Boelen, P.A. (2022) The course of symptoms in the first 27 months following bereavement: A latent trajectory analysis of prolonged grief, posttraumatic stress, and depression. Psychiatry Researc, 311, Article 114472.https://doi.org/10.1016/j.psychres.2022.114472
20. Dönmez, Ç.F., Toygar, I., Mum, S. (2025) Exploring thebereavement experiencesand prevalence of prolongedgrief disorder among 2023 Turkish earthquakesurvivors with advancedchronic disease: a mixedmethods study. BMJ Open, 15, https://doi.org/10.1136/bmjopen-2024-088551
21. Heeke, C., Franzen, M., Hofmann, H., Knaevelsrud, C., Lenferink, L.I.M. (2022) A latent class analysis on symptoms of prolonged grief, post-traumatic stress, and depression following the loss of a loved one. Frontiers in Psychiatry, 13,Article 8 http://doi: 10.3389/fpsyt.2022.878773
22. Jann, P., Netzer, J., Hecker,T.(2024). Traumatic loss: a systematic review of potential risk factors differentiating between posttraumatic stress disorder and prolonged grief disorder. European Journal of Psychotraumatology, 15,Article 2371762. https://doi.org/10.1080/20008066.2024.2371762
23. Komischke-Konnerup, K.B., Vang,M.L., Lundorff, M., Elklit,A.,O’Connor, M. (2023). Do Early Symptoms of Prolonged Grief Disorder Lead to Symptoms of Posttraumatic Stress Disorder and Depression? A Longitudinal Register-Based Study of the Two First Years of Bereavement. Journal of Psychopathology and Clinical Science, 132(8), 996— https://doi.org/10.1037/abn0000859
24. Palmer,M., Saviet, M.,Tourish, J. (2016).Understanding and supporting grieving adolescents and young adults. Pediatric Nursing, 42(6), 275—281.
25. Sehlikoğlu, Ş., Bekircan, E., Tanrıöver, S. (2026). Prolonged grief disorder among those who have lost family members due to natural disasters: A mixed design study. Death Studies, 50(9), 1497—https://doi.org/10.1080/07481187.2025.2513993
26. Smith, K.V., Ehlers, A. (2021). Prolonged grief and posttraumatic stress disorder following the loss of a significant other: An investigation of cognitive and behavioural differences. PLoS ONE, 16(4), Article 0248852. https://doi.org/10.1371/journal.pone.0248852
27. Williams, J.L., Hardt, M.M., Henschel, A.V., Eddinger, J.R. (2019). Experiential avoidance moderates the association between motivational sensitivity and prolonged grief but not posttraumatic stress symptoms. PsychiatryResearch, 273,336—342. https://doi.org/10.1016/j.psychres.2019.01.020