Взаимосвязь клинической симптоматики и уровня критичности у пациентов с параноидной шизофренией

Контекст и актуальность. Проблема критичности при шизофрении традиционно рассматривается преимущественно в связи с осознанием болезни и общей тяжестью состояния. При этом недостаточно изучена возможность клинико-психологической оценки критичности и соотношение показателя с отдельными доменами психопатологической симптоматики. Цель. Изучить взаимосвязь уровня критичности и клинической симптоматики у пациентов с параноидной шизофренией. Гипотеза. Критичность представляет собой метакогнитивный процесс, связанный с регуляцией поведения, распознаванием ошибок, использованием обратной связи и характером клинической симптоматики. Методы и материалы. В исследование включены 100 пациентов психиатрического стационара с диагнозом «параноидная шизофрения» (средний возраст – 33,6 ± 8,0 года), разделенных на группы с относительно высокой (n = 61) и низкой (n = 39) критичностью. Применялись клинико-психологическая оценка критичности и шкала позитивных и негативных синдромов (PANSS). Анализировались показатели традиционных субшкал и пятифакторной модели PANSS. Результаты. У пациентов с более низкой критичностью были выше показатели позитивной, негативной и общепсихопатологической субшкал PANSS. В пятифакторной модели выявлены различия по позитивному и негативному факторам, фактору дезорганизации и конкретности мышления, а также фактору возбуждения/враждебности; наиболее статистически устойчивыми оказались различия по фактору дезорганизации и конкретности мышления. Контроль враждебности показал, что она объясняет лишь часть связей критичности с клинической симптоматикой. Выводы. Более низкая критичность связана не с равномерным усилением всех клинических проявлений, а преимущественно с дезорганизацией мышления, негативной симптоматикой и нарушениями поведенческой регуляции.

Введение

Шизофрения относится к числу тяжелых психических расстройств с многомерной клинической картиной, а исход заболевания определяется не только выраженностью симптоматики, но и степенью социальной дезадаптации. Традиционно выделялась параноидная форма шизофрении, однако в современных классификациях наблюдается отход от подтипов в пользу дименсионального подхода (Barlati, Nibbio, Vita, 2024; Takeda et al., 2024).

Особое значение при изучении шизофрении придается критичности. В международной литературе чаще всего данный концепт передается через понятие insight. Ряд отечественных исследователей также используют это понятие в значении критичности к болезни (Иржевская и соавт., 2009; Крупченко, 2014; Минаков, Гречаный, 2013; Потемкина, Яковлева, 2025; Иржевская, Тхостов, Морозова, 2009). В современном понимании критичность рассматривается не как единый феномен, а как многокомпонентный конструкт, включающий способность пересматривать свои убеждения и корректировать ошибки мышления (Beck et al., 2004; Hazan et al., 2025). В отечественной патопсихологии наиболее последовательно разрабатывался аспект критичности, связанный с организацией деятельности, направленной на проверку и коррекцию суждений (Блейхер, Крук, 1995; Зейгарник, 1986; Кожуховская, 1985; Кудрявцев и др., 1986).

Различают критичность к болезни (clinical insight) и критичность к суждениям (cognitive insight), которые по-разному соотносятся с исходами заболевания (Liu et al., 2026; Varadharajan et al., 2026). Критичность к болезни прежде всего связана с приверженностью лечению и частотой рецидивов (Шашкова, Семенова, 2019; Швец, Руженков, 2020; David et al., 1995). В то время как критичность к суждениям в большей степени связана с нарушениями социального функционирования – нескорректированные ошибки мышления приводят к поведению, не учитывающему ситуационный контекст, и через это к снижению функционирования (Крупченко, 2014; Liu et al., 2026; Varadharajan et al., 2026).

Актуальность исследования определяется высокой клинической и социальной значимостью шизофрении, её вкладом в стойкое снижение социальной адаптации, а также необходимостью уточнения факторов, связанных с прогнозом. В этой связи изучение критичности представляет интерес, поскольку может способствовать более точному прогнозированию исхода заболевания, выбору психосоциальных вмешательств и реабилитационных программ.

Постановка проблемы. Нарушение критичности является одним из центральных психопатологических феноменов при шизофрении (David et al., 1995). Однако на современном этапе не выработано единообразного подхода к описанию этой проблемы. Основной акцент делается на клиническом значении снижения критичности как признака тяжести заболевания (David et al., 1995; Subotnik et al., 2020); на связи критичности с нейрокогнитивным дефицитом и нарушением социальных когниций (Bora, 2017; Subotnik et al., 2020); и на противоречивой роли критичности в процессе реабилитации пациентов, когда ее рост может усиливать проявления депрессии (Amore et al., 2020; Belvederi Murri et al., 2015).

На этом фоне критичность может рассматриваться как один из факторов, связанных с когнитивными, клиническими и социальными характеристиками пациентов с шизофренией (Коломыцев, 2018; Subotnik et al., 2020; Liu et al., 2026; Stabell et al., 2026). В данном исследовании критичность рассматривалась как сложный феномен, встроенный в структуру когниций, регуляторных и метакогнитивных процессов, не ограничивающийся сугубо распознаванием болезненной симптоматики и включающий способность распознавать ошибки, «проверять и исправлять свои действия в соответствии с условиями реальности» (Блейхер, Крук, 1995; Кожуховская, 1985; Bora, 2017; Subotnik et al., 2020).

По данным современных метаобзоров и лонгитюдных наблюдений, сниженная критичность связана не столько с общей тяжестью симптомов шизофрении, сколько с нарушениями в определенных доменах, прежде всего – с негативной симптоматикой (Raucher-Chéné et al., 2022; Stabell et al., 2026), нарушениями теории познания (theory of mind) и других социальных когниций (Bora, 2017), а также дефицитом метакогнитивных процессов (Melville et al., 2024; Subotnik et al., 2020). Субшкала негативных симптомов PANSS, осознание достигнутых эффектов лечения и осознание ангедонии и асоциальности являлись значимыми предикторами качества функционирования у пациентов с шизофренией (Erol et al., 2015).

Целью исследования являлось изучение взаимосвязи уровня критичности и клинической симптоматики у пациентов с параноидной шизофренией.

В рамках данного исследования выдвигается гипотеза, что критичность представляет собой метакогнитивный процесс, связанный с регуляцией поведения, распознаванием ошибок и использованием обратной связи и характером клинической симптоматики.

Материалы и методы

Социально-демографические и клинические характеристики выборки. В исследование были включены 100 пациентов с диагнозом «параноидная шизофрения» (F20.0 в соответствии с диагностическими критериями МКБ-10), в возрасте 18–49 лет (33,6 ± 8,0 года), получавших специализированную психиатрическую помощь в стационарных условиях СПб ГУЗ «Психиатрическая больница № 1 им. П.П. Кащенко». 

Клинический метод. Клиническая оценка пациентов проводилась лечащим врачом. Показатели по клинической шкале PANSS заносились в исследовательскую базу данных одним из авторов статьи на основании предварительной клинической оценки врача. Перед началом исследования данный оценщик прошел обучение процедуре применения шкалы PANSS и калибровку оценок под руководством опытного клинициста (Мосолов, 2001).

Клинико-психологический метод использовался для получения социально-демографических и клинических характеристик больных, а также при клинико-психологической оценке поведения. В протоколе наблюдения фиксировалось наличие особенностей поведения, связанных с предложенными критериями оценки критичности (Приложение 1).

Процедура клинико-психологической оценки критичности. Оценка проводилась в рамках клинико-психологического обследования, на которое пациенты направлялись лечащим врачом после купирования острой психотической симптоматики, преимущественно на 2-3 неделе госпитализации. Обычно оно занимало 2-3 встречи длительностью 1 час. На первой встрече в течение 20 минут проводилось полуструктурированное интервью, при этом велась систематизированная фиксация показателей, которые были предложены в работах отечественных исследователей, связанных с оценкой критичности в рамках патопсихологического эксперимента (Кожуховская, 1985; Мещерякова, Рязанова, 2010).

Далее в процессе обследования когнитивных функций ответы пациентов и особенности поведения, связанные с предложенными критериями оценки критичности продолжали фиксироваться систематически в протоколе наблюдения. На протяжении всего обследования использовались комментарии, требующие прояснения пациентом своего решения и уверенности в нем. Использовались градуированные по степени интенсивности виды помощи испытуемому: вопросы, аналогии, указание на правильный ответ. На протяжении обследования в протоколе фиксировались особенности поведения; отвлекаемости, динамики интереса к обследованию испытуемого; некоторые суждения. Определение показателей критичности проводилось исследователем сразу после завершения обследования.

Статистическая обработка данных. Разделение пациентов на группы с относительно высоким и низким уровнем критичности проводилось на основании оценки заранее заданных клинико-психологических критериев (см. Приложение 1). Принадлежность к группам с относительно высоким и относительно низким уровнем критичности определялась на основании построения и оптимизации факторной модели, определения латентных переменных и последующей иерархической кластеризации факторных оценок.

Категориальные переменные описывались абсолютным значением и долей от целого (n (%)), а непрерывные переменные описывались средними значениями и стандартными отклонениями (М±σ). Кроме того, для большей наглядности в некоторых случаях использовались медиана и 1–3 квартили (Md [q1; q3]) для описания результатов. Анализ межгрупповых различий по непрерывным параметрам производился с помощью критерия Манна–Уитни. Хи-квадрат Пирсона использовался для оценки ассоциации частот. Сила ассоциации между переменными оценивалась коэффициентом корреляции Спирмена. Для оценки влияния враждебности рассчитывались частные коэффициенты ранговой корреляции Спирмена. Результаты всех статистических тестов корректировались поправкой на множественные сравнения. Вероятность ошибки первого рода корректировалась по методу Беньямини–Хохберга для каждого вида статистической гипотезы отдельно (p-value). Расчеты проводились на языке программирования R v4.0.0. 

Результаты

На рисунке 1 показано, что полученная двухфакторная модель характеризуется в целом хорошим соответствием эмпирическим данным: χ²(26) = 29,60; p = 0,285; RMSEA = 0,037; CFI = 0,981; TLI = 0,974. Первый фактор объясняет 50,34% дисперсии включённых показателей. Наиболее тесно с фактором связано корректное понимание целей обследования (λ = 0,93). Первый фактор связан с пониманием цели деятельности, включённостью в обследование и использованием внешней обратной связи и был обозначен нами как социально-рефлексивный. Второй фактор преимущественно определяется показателем внешнего контроля, имеющим высокую нагрузку (λ = 0,90) и около 81% объяснённой дисперсии. Это фактор был обозначен как когнитивно-регуляторный. Между факторами выявлена высокая положительная корреляция (r = 0,71), что указывает на их значительное содержательное пересечение.

Таблица 1/Table 1

Статистически значимые различия в показателях выраженности симптоматики (PANSS) в группах с более высокой и низкой критичностью/ Statistically significant differences in the indicators of symptom severity (PANSS) in the groups with higher and lower insight

Мd –медиана/median; Q1;Q3 – 1-3 квартиль/1-3 quartiles; p.знач./– p–значение по критерию Манна-Уитни/p-value for the Mann-Whitney test; p.кор./adj. p-value – скорректированное p–значение/adjusted p-value; *- р<0,05; **- р <0,01; *** - р <0,001.

В группе пациентов с более низкой критичностью выявлены более высокие показатели по пунктам PANSS, характеризующим когнитивно-регуляторные нарушения: расстройства мышления (p=0,008), дезориентированность (p=0,007), нарушения внимания (p=0,008) и расстройства воли (p=0,015). Более выраженными также были трудности межличностного взаимодействия и поведенческой регуляции: враждебность (p=0,008), эмоциональная отгороженность (p=0,045), трудности в общении (p=0,008), манерность и позирование (p=0,028), малоконтактность (p.=0,023). Различия по показателям Депрессия (p=0,087) и Снижение критичности к своему состоянию (p=0,140) не достигли статистической значимости. У пациентов с более низкой критичностью были статистически значимо выше показатели позитивной (p=0,002), негативной (p=0,003) и общей психопатологической (p=0,001) субшкал PANSS.

Анализ по пятифакторной модели PANSS (Wallwork et al., 2012; Roithmeier et al., 2025) показал, что у пациентов с более низкой критичностью были выше показатели позитивного (p=0,047), негативного (p=0,013) факторов, дезорганизации/конкретности (pкор.<0,001) и возбуждения/враждебности (p=0,010). Наиболее статистически устойчивые различия обнаружены по фактору дезорганизации и конкретности мышления. Таким образом, более низкая критичность связана не с равномерным усилением клинических проявлений, а преимущественно с дезорганизацией мышления, негативной симптоматикой и нарушениями поведенческой регуляции.

Чтобы проверить, не обусловлены ли связи критичности с симптоматическими факторами враждебностью пациента, контролировали вклад показателя Враждебность (см. таблицу 2).

Таблица 2.

Связь критичности с факторами PANSS до и после контроля показателя Враждебность / Table 2. Association between insight and PANSS factors before and after controlling for Hostility

Примечание / Note. ρ – коэффициент ранговой корреляции Спирмена / Spearman's rank correlation coefficient; частное ρ рассчитано при контроле показателя «Враждебность» / partial ρ was calculated controlling for Hostility; q – p-значение после коррекции / adjusted p-value.

После контроля враждебности сохранялись связи критичности с негативным фактором PANSS (q=0,036), дезорганизацией (q=0,004) и позитивным фактором (q=0,036). Таким образом, выявленные взаимосвязи критичности с представленными факторами не сводились только к связям с враждебностью.

Обсуждение результатов

В модели И.И. Кожуховской выделяются области, на которые направлена критическая оценка: собственные суждения и действия, личность и психопатологические переживания (Кожуховская, 1985). В полученной модели эти содержательные области не образовали самостоятельных факторов, а объединились в два взаимосвязанных функциональных компонента. При этом компонент критичности к симптоматике был включен в когнитивно-регуляторный фактор итоговой модели. Это позволяет рассмотреть критичность к симптоматике как одну из содержательных областей приложения общего механизма критичности. В свою очередь, И.А. Кудрявцев с соавторами рассматривают критичность как иерархически организованный процесс, включающий уровни смыслосоответствия, мотивосообразности, целесообразности и операционального контроля (Кудрявцев и соавт., 1986). Данная модель хорошо согласуется с полученными результатами. Когнитивно-регуляторный компонент может быть соотнесен с уровнями целесообразности и операционального контроля, тогда как социально-рефлексивный – с уровнями смыслосоответствия и мотивосообразности. Предложенный способ операционализации критичности в большей степени сближен с моделью рефлексивной регуляции А.Б. Холмогоровой и концепцией когнитивного инсайта А. Бека (Холмогорова, 2001; Beck et al., 2004), чем с моделями клинического инсайта (Иржевская, Тхостов, Морозова, 2009; Потемкина, Яковлева, 2025; Швец, Руженков, 2020; Amador, David, 2004), поскольку изучает скорее способность изменять ошибочные основания мышления и относиться к собственным представлениям как к гипотезам.

Различия носят градуальный характер. Это поддерживает гипотезу о критичности как континуальном параметре (Amador, David, 2004; Beck et al., 2004).

Важно отметить, что не было получено различий в клинических показателях критического отношения пациентов к своему состоянию по шкале PANSS. На наш взгляд, отсутствие различий может указывать, во-первых, на разнородный характер переменных, рассматриваемых в рамках понятия критичности (Крупченко, 2014; Hazan et al., 2025; Liu et al., 2026; David et al., 1995). Так, в субшкале PANSS рассматриваются распознавание болезненной симптоматики и трудности реалистичного планирования из-за отрицания симптомов, а в исследовании учитывается еще и общая способность к распознаванию ошибок и корректировке решений на основе обратной связи (критичность к суждениям) и критичность к собственной личности. Во-вторых, возможно таким образом раскрываются преимущества клинико-психологического метода при оценке критичности, перед клиническим (аналогичный эффект наблюдается при оценке нарушений мышления) (Зейгарник, 1986). Использованная шкала выступает более грубым мониторинговым инструментом, а методология исследования позволила выявить более тонкие различия (Ifteni et al., 2025).

Хотя различия по показателю депрессии после коррекции на множественные сравнения не достигли статистической значимости, более сохранный инсайт может сопровождаться усилением депрессивных переживаний и повышением суицидального риска, преимущественно за счет переживания безнадежности. Вместе с тем направленность причинной связи и роль опосредующих факторов, прежде всего депрессии, остаются неясными (López-Moríñigo, David, 2024).

Критичность в рамках данного исследования проявляется не столько в декларативном признании болезни, сколько в особенностях поведения в ситуации взаимодействия. Клинической оценки критичности к болезни может быть недостаточно, чтобы выявить тонкие различия в уровне критичности у пациентов с параноидной шизофренией.

В целом, полученные данные согласуются с предложенной гипотезой, что критичность может вносить вклад в проявления клинической симптоматики. 

Заключение

Пациентов с более низкой критичностью характеризуют более выраженные позитивные, негативные и общие психопатологические симптомы. Отсутствие различий между группами по субшкале «снижение критичности» PANSS может указывать на ограниченность клинической оценки критичности, ориентированной преимущественно на осознание болезни, и подтверждает необходимость учета метакогнитивных процессов. Полученные результаты уточняют психологическую структуру критичности при шизофрении и позволяют рассматривать ее как континуальный параметр, связанный со способностью к саморегуляции, использованию обратной связи и учету контекста ситуации, а также как возможный фактор, вносящий вклад в связь между клинической симптоматикой и функциональным исходом. Практическая значимость работы состоит в том, что ее результаты могут быть использованы при патопсихологической диагностике, уточнении прогноза и психосоциальной реабилитации пациентов с параноидной шизофренией. Перспективными представляются дальнейшие исследования, связанные с воспроизведением факторной структуры критичности на независимой выборке; проверкой межэкспертной надежности клинико-психологической оценки; сопоставлением экспериментальной оценки со стандартизированными методиками.

Ограничения. Использование экспертной клинико-психологической оценки создает риск субъективности. Относительно небольшой объем выборки (n=100) ограничивает статистическую мощность анализа, особенно при использовании многомерных моделей. Кросс-секционный дизайн не позволяет делать выводы о причинно-следственных связях между критичностью и симптоматикой. Выборка ограничена стационарными пациентами c ведущим параноидным синдромом и с умеренной выраженностью симптоматики, что снижает обобщаемость результатов.

Limitations. The use of expert clinical-psychological assessment introduces a risk of subjectivity. The relatively small sample size (n = 100) limits the statistical power of the analysis, particularly when multivariate models are used. The cross-sectional design does not allow causal inferences about the relationships between insight and symptom severity. The sample was limited to inpatients with a predominant paranoid syndrome and moderate symptom severity, which reduces the generalizability of the findings.

1. Блейхер, В.М., Крук, И.В. (1995). Толковый словарь психиатрических терминов. Воронеж: НПО «Модэк».
   Bleykher, V.M., Kruk, I.V. (1995). Glossary of psychiatric terms. Voronezh: NPO «Modek». (In Russ.).
2. Зейгарник, Б.В. (1986). Патопсихология. М.: Изд-во Московского университета.
   Zeygarnik, B.V. (1986). Pathopsychology. Moscow: Moscow University Press. (In Russ.).
3. Иржевская, В.П., Тхостов, А.Ш., Морозова, М.А. (2009). Связь нарушения осознания психической болезни и характеристик эмоционально-волевой сферы у пациентов с шизофренией. Ученые записки университета имени П.Ф. Лесгафта, 1(47), 47–52.
   Irzhevskaya, V.P., Tkhostov, A.Sh., Morozova, M.A. (2009). Relationship between impairment of awareness of mental illness and characteristics of the emotional-volitional sphere in patients with schizophrenia. Uchenye zapiski universiteta imeni P.F. Lesgafta [Scientific Notes of P.F. Lesgaft University], 1(47), 47–52. (In Russ.).
4. Кожуховская, И.И. (1985). Нарушение критичности у психически больных. М.: МГУ.
   Kozhukhovskaya, I.I. (1985). Impairment of insight in psychiatric patients. Moscow: MGU. (In Russ.).
5. Коломыцев, Д.С. (2018). Метакогнитивный подход к психологическим аспектам патогенеза шизофрении. Национальный психологический журнал, 3, 64–73. https://doi.org/10.11621/npj.2018.0307
   Kolomytsev, D.S. (2018). Metacognitive approach to psychological aspects of schizophrenia pathogenesis. Natsional'nyi psikhologicheskii zhurnal [National Psychological Journal], 3, 64–73. (In Russ.). https://doi.org/10.11621/npj.2018.0307
6. Крупченко, Д.А. (2014). Клиническое значение нарушений инсайта при шизофрении. Медицинские новости, 1, 57–60.
   Krupchenko, D.A. (2014). Clinical significance of insight impairment in schizophrenia. Meditsinskie novosti [Medical News], 1, 57–60. (In Russ.).
7. Кудрявцев, И.А., Ерохина, М.Б., Лавринович, А.Н., Сафуанов, Ф.С. (1986). Психологические проблемы критичности и некоторые механизмы отклоняющегося поведения. Психологический журнал, 7(2), 127–136.
   Kudryavtsev, I.A., Erokhina, M.B., Lavrinovich, A.N., Safuanov, F.S. (1986). Psychological problems of criticality and some mechanisms of deviant behavior. Psikhologicheskii zhurnal [Psychological Journal], 7(2), 127–136. (In Russ.).
8. Мещерякова, К.В., Рязанова, А.Ю. (2010). Психодиагностические критерии нарушений критичности подростков при судебно-психиатрической и судебно-психологической экспертизе. Вестник ЮУрГУ. Серия «Психология», 4, 77–81.
   Meshcheryakova, K.V., Ryazanova, A.Yu. (2010). Psychodiagnostic criteria of insight impairment in adolescents in forensic psychiatric and psychological examination. Vestnik YuUrGU. Seriya “Psikhologiya” [Bulletin of South Ural State University. Series “Psychology”], 4, 77–81. (In Russ.).
9. Минаков, А.А., Гречаный, С.В. (2013). Осознание психического расстройства: методологические проблемы (обзор литературы). Прикладные информационные аспекты медицины, 16(1), 100–104.
   Minakov, A.A., Grechanyi, S.V. (2013). Awareness of mental disorder: Methodological issues (literature review). Prikladnye informatsionnye aspekty meditsiny [Applied Information Aspects of Medicine], 16(1), 100–104. (In Russ.).
10. Мосолов, С.Н. (2001). Шкала позитивных и негативных синдромов (PANSS): инструкция по применению и стандартизации. М.: НЦПЗ РАМН.
    Mosolov, S.N. (2001). Positive and Negative Syndrome Scale (PANSS): Manual and standardization. Moscow: NTsPZ RAMN. (In Russ.).
11. Потемкина, Д.П., Яковлева, М.В. (2025). Клинический инсайт и восприятие болезни больных параноидной шизофренией. В: Ананьевские чтения – 2025. Забота о будущем: психическое здоровье и ранняя помощь ребенку и семье. Нижний Новгород: ООО «Союзкниг», 58.
    Potemkina, D.P., Yakovleva, M.V. (2025). Clinical insight and illness perception in patients with paranoid schizophrenia. In: Ananiev Readings – 2025. Caring for the Future: Mental Health and Early Assistance to Children and Families. Nizhny Novgorod: Soyuzknig, 58. (In Russ.).
12. Холмогорова, А.Б. (2001). Отечественная психология мышления и когнитивная терапия. Консультативная психология и психотерапия, 9(4), 154–164.
    Kholmogorova, A.B. (2001). Russian psychology of thinking and cognitive therapy. Counseling Psychology and Psychotherapy, 9(4), 154–164. (In Russ.).
13. Шашкова, Н.Г., Семенова, Н.Д. (2019). Больные шизофренией и расстройствами шизофренического спектра с отказами от наблюдения и лечения в амбулаторной практике. Социальная и клиническая психиатрия, 29(1), 24–31.
    Shashkova, N.G., Semenova, N.D. (2019). Patients with schizophrenia and schizophrenia spectrum disorders who refuse outpatient observation and treatment. Sotsial'naya i klinicheskaya psikhiatriya [Social and Clinical Psychiatry], 29(1), 24–31. (In Russ.).
14. Швец, К.Н., Руженков, В.А. (2020). Социальная адаптация, критика к болезни и комплаентность у больных шизофренией, перенесших первый психотический эпизод. Психическое здоровье, 7, 40–50. https://doi.org/10.25557/2074-014X.2020.07.40-50
    Shvets, K.N., Ruzhenkov, V.A. (2020). The socio-environmental adaptation, insight into the disease and compliance in patients with schizophrenia after the first psychotic episode. Psikhicheskoe zdorov'e [Mental Health], 7, 40–50. (In Russ.). https://doi.org/10.25557/2074-014X.2020.07.40-50
15. Amador, X.F., David, A.S. (2004). Insight and Psychosis: Awareness of Illness in Schizophrenia and Related Disorders (2nd ed.). Oxford: Oxford University Press.
16. Amore, M., Murri, M.B., Calcagno, P., et al. (2020). The association between insight and depressive symptoms in schizophrenia: Undirected and Bayesian network analyses. European Psychiatry, 63(1), 1–21. https://doi.org/10.1192/j.eurpsy.2020.45
17. Barlati, S., Nibbio, G., Vita, A. (2024). Evidence-based psychosocial interventions in schizophrenia: A critical review. Current Opinion in Psychiatry, 37(3), 131–139. https://doi.org/10.1097/YCO.0000000000000925
18. Beck, A.T., Baruch, E., Balter, J.M., Steer, R.A., Warman, D.M. (2004). A new instrument for measuring insight: The Beck Cognitive Insight Scale. Schizophrenia Research, 68(2–3), 319–329. https://doi.org/10.1016/S0920-9964(03)00189-0
19. Belvederi Murri, M., Respino, M., Innamorati, M., et al. (2015). Is good insight associated with depression among patients with schizophrenia? A systematic review and meta-analysis. Schizophrenia Research, 162, 234–247. https://doi.org/10.1016/j.schres.2015.01.003
20. Bora, E. (2017). Relationship between insight and theory of mind in schizophrenia: A meta-analysis. Schizophrenia Research, 190, 11–17. https://doi.org/10.1016/j.schres.2017.03.029
21. David, A., van Os, J., Jones, P., et al. (1995). Insight and psychotic illness: Cross-sectional and longitudinal associations. British Journal of Psychiatry, 167(5), 621–628. https://doi.org/10.1192/bjp.167.5.621
22. Erol, A., Delibas, H., Bora, O., Mete, L. (2015). The impact of insight on social functioning in patients with schizophrenia. International Journal of Social Psychiatry, 61(4), 379–385. https://doi.org/10.1177/0020764014548287
23. Hazan, H., Tayfur, S.N., Karmani, S., et al. (2025). Instruments for assessing insight in psychosis: A systematic review of psychometric properties. Psychological Medicine, 55, Article e362. https://doi.org/10.1017/S0033291725101918
24. Ifteni, P., Miron, A.A., Petric, P.S., et al. (2025). A review of functionality assessment scales in schizophrenia. Frontiers in Psychiatry, 16, Article 1640963. https://doi.org/10.3389/fpsyt.2025.1640963
25. Liu, D.Y.Y., Lui, S.S.Y., Wang, L.L., et al. (2026). Distinct pattern of associations of cognitive insight and clinical insight with theory-of-mind and empathy in schizophrenia patients. Schizophrenia Research: Cognition, 45, Article 100445. https://doi.org/10.1016/j.scog.2026.100445
26. López-Moríñigo, J.-D., David, A.S. (2024). Is too much insight bad for you? British Journal of Psychiatry, 225(4), 454–457. https://doi.org/10.1192/bjp.2024.173
27. Melville, G., Hoffman, M., Pollock, A., Kurtz, M.M. (2024). Do metacognitive therapies for schizophrenia-spectrum disorders work? A meta-analytic investigation. Psychological Medicine, 54(8), 1510–1518. https://doi.org/10.1017/S0033291724000564
28. Raucher-Chéné, D., Bodnar, M., Lavigne, K.M., et al. (2022). Dynamic interplay between insight and persistent negative symptoms in first episode of psychosis: A longitudinal study. Schizophrenia Bulletin, 48(1), 211–219. https://doi.org/10.1093/schbul/sbab079
29. Roithmeier, M., Geck, S., Bühner, M., Wehr, S., Weigel, L., Priller, J., Davis, J.M., Leucht, S. (2025). COSMIN review of the PANSS Marder factor solution and other factor models in people with schizophrenia. Schizophrenia, 11(1), Article 51. https://doi.org/10.1038/s41537-025-00600-6
30. Stabell, L.A., Johnsen, E., Kroken, R., et al. (2026). Levels of and changes in psychosis symptoms and clinical insight: Exploring the impact of differential antipsychotic mechanisms. Psychiatry Research, 358, Article 116948. https://doi.org/10.1016/j.psychres.2026.116948
31. Subotnik, K.L., Ventura, J., Hellemann, G.S., Zito, M.F., Agee, E.R., Nuechterlein, K.H. (2020). Relationship of poor insight to neurocognition, social cognition, and psychiatric symptoms in schizophrenia: A meta-analysis. Schizophrenia Research, 220, 164–171. https://doi.org/10.1016/j.schres.2020.03.038
32. Takeda, T., Umehara, H., Matsumoto, Y., et al. (2024). Schizophrenia and cognitive dysfunction. Journal of Medical Investigation, 71, 205–209. https://doi.org/10.2152/jmi.71.205
33. Varadharajan, S., Shanmugasundaram, N., Kannan, L., Palanichamy, T. (2026). Self-report assessment of metacognition among schizophrenia patients: A systematic review. Indian Journal of Psychological Medicine. https://doi.org/10.1177/02537176261415588
34. Wallwork, R.S., Fortgang, R., Hashimoto, R., Weinberger, D.R., Dickinson, D. (2012). Searching for a consensus five-factor model of the Positive and Negative Syndrome Scale for schizophrenia. Schizophrenia Research, 137(1–3), 246–250. https://doi.org/10.1016/j.schres.2012.01.031