Введение
Осип Мандельштам — один из ярчайших представителей русской поэзии Серебряного века, чьи прозаические тексты также отличаются богатством образов и сложной структурой. В его произведениях нередко встречаются оксюморонные алогизмы — воплощение стилистического приёма, воздействующего как загадка на адресата-читателя. В них автором сталкиваются противоположные понятия и идеи, за счет чего создается эффект внутреннего противоречия. Алогизмы позволяют автору передать многослойность личных переживаний, указать на противоречивость памяти и подчеркнуть особенности восприятия времени.
Алогизм как доминирующая черта идиостиля писателя
Основным для О.Э. Мандельштама в его текстах всегда оставался язык, что отмечают исследователи: «Для того чтобы погрузить читателя в «чужое» пространство, Мандельштаму достаточно воссоздать речевой образ национального языка. Под речевым образом национального языка мы будем понимать «воплощенную в художественном произведении совокупность фонетических, лексических, графических и культурно-функциональных характеристик конкретного языка» (Голубева, 2022, с. 237).
Необходимо подчеркнуть важность исследования такой черты идиостиля писателя, как нарушение лексической сочетаемости, благодаря чему создается загадочный алогизм, основанный на оксюмороне, который проявляет противоречия: «Характерными чертами этой группы средств выступают, в первую очередь, наличие противоречия между отдельными составляющими контекста и, как следствие, эксплицитно выраженное или имплицитно подразумеваемое отрицание одних текстовых составляющих другими, а также одновременная реализация отношений «контраста и тождества» между элементами контекста» (Яшина, 2010, с. 826). В.И. Карасик считает, что намеренный алогизм используется с особыми прагматическими установками, состоящими «в построении комического эффекта либо в попытке выйти на новое, необычное осмысление и обозначение какого-либо состояния, качества или явления» (Карасик, 2022, с. 116). В процессе исследования нами выявлены такие контексты в прозе О.Э. Мандельштама: Кругом были не дай Бог какие веселенькие домики с низкими душонками и трусливо поставленными окнами1; Разлука — младшая сестра смерти. Для того, кто уважает резоны судьбы, — есть в проводах зловеще-свадебное оживление; Больше грибов мне нравились готические хвойные шишки и лицемерные желуди в монашеских шапочках; И как-то я увидел пляску смерти – брачный танец фосфорических букашек. Частота их использования автором позволяет заключить, что оксюморонные алогизмы выступают как средство выражения внутреннего конфликта и экзистенциальной неопределённости в текстах О.Э. Мандельштама, поскольку оксюмороном является «совмещение несовместимых противоречивых, противоположных слов и понятий, при котором его составляющие не уничтожают и не нивелируют друг друга, а сохраняются в полном объёме своих значений, отображая принципиально новое явление или его новое состояние» (Шестакова, 2009, с. 62). Иными словами, для осмысления оксюморонного словосочетания важно соотнести значения составляющих его компонентов и оценить возникающие вследствие столкновения их смыслов инновационные контекстуально обусловленные семы, важные для реализации какой-либо авторской интенции. Рассмотрим лексические значения оксюморонных словосочетаний и композитов, оценивая взаимодействие контекстуальных партнёров в тексте.
Контраст характеристики одного объекта: веселенький – низкий, трусливый. Диминутив веселенький образован с помощью уменьшительно-ласкательного суффикса -еньк-; однако в контексте выступает с пренебрежительной коннотацией и негативным оценочным значением (см.: не дай Бог какие «весёленькие домики с низкими душонками…»), так как указывает на контраст внешнего и внутреннего – приятную глазу наружность этих домов, очевидно, нивелируют или принижают «низкие» душонки обитателей, скудная жизнь: речь, скорее всего, идёт о быте и нравах людей, живущих в них, поскольку вид жилища отражает душу и нрав хозяина: нельзя отрицать, что критически описаны именно устаревшие, возмущающие поэта отсталостью, несовременностью низкосортные строения с трусливо ('боязнь активной и открытой жизни, самостоятельного мышления') поставленными окнами. ««Трусами» определенно называют «трусливых людей», тогда как слово «трус» в единственном числе помнит и о других, не актуальных сегодня значениях. Толковый словарь В.И. Даля различает четыре таковых: ‘буря и волненье, лютованье стихий’ с пометой «стар.», ‘землетрясенье’, ‘трепет, страх и дрожь’, ‘робкий, боязливый человек и животное’ (Даль, 1982, с. 437–438); толковый словарь мандельштамовского времени под редакцией Д.Н. Ушакова фиксирует омонимы: «трус» — ‘робкий, трусливый человек’ и «трус» (церк.-книжн. устар.) — ‘землетрясение’ (Ушаков, 1940, с. 816) — эти разошедшиеся до омонимичности значения восходят к одному старославянскому корню с семантикой трясения, тряски» (Сурат, 2024, с. 71).
«В оксюмороне высшие смысловые единства образуют лексические единицы, которые в обыденной речи не могут быть частью тех же синтагматических целых» (Živa Benčić, 1991, с. 29).
Композит зловеще-свадебный указывает на осмысленную автором предопределённость некоторых жизненных событий. Данная метафора указывает на авторскую оценку проводов, которой подчёркивается, что в жизни есть моменты радости и тревоги, и они тесно сплетаются. Свадьба — это радостный, светлый праздник для человека, но в то же время он несёт в себе тревожный образ: расставание невестки с отчим домом, согласно мифологии, подразумевает смерть и зарождение её в новом месте (доме). В славянском фольклоре образ «брака» связан с образом «смерти»: «Брак (как и смерть) символизирует умирание (невесты, жениха), ассоциирующееся у славян с переходом к «чужой родне»» (Сковорода, 2000, с. 220). Перед вступлением в брак молодожёны преодолевают «порог дома, ворота двора, границу деревни, реку». «Как известно, в ночное время суток эти топосы враждебны человеку, а их пересечение сулит ему «скорую смерть»» (Сковорода, 2000, с. 221). Образ «свадьбы» и образ «смерти» создают целостную картину существования, где каждое начало связано с концом, а каждое завершение — с новым началом.
Остраннённый образ из мира природы – жёлудь: лицемерный – монашеский. Мандельштам намеренно совершает проекцию в оценке предмета, намекая на тот период, когда к монахам относились отрицательно, скептически, недоверчиво воспринимая образ чистого духом человека: лицемерный — потому что гладкий, блестящий, без зазубрин.
Созерцание столба вьющихся насекомых рождает поддержанный фоновыми знаниями языковой личности автора загадочный образ: пляска смерти – брачный танец.
С помощью оксюморона О.Э. Мандельштам заставляет задуматься и о парадоксальности человеческого существования. Использование оксюморонов позволяет писателю передать глубокие чувства и переживания, создаёт напряжение и усиливает эмоциональную выразительность его текстов: «В тугих контекстах Мандельштама отдалённые значения встречаются, скрещиваются или вступают друг с другом в борьбу», — отметила исследуемую нами идиостилевую особенность Лидия Гинзбург (Živa Benčić, 1991, с. 25).
В исследованных текстах О.Э. Мандельштама проявляет себя градация, подчёркивающая парадоксальность. Различие оксюморона и парадокса заключается в том, что в окюморонных словосочетаниях смыслы логически не совместимы: Мамикон, пожевав отвислой губернаторской губой, пропел своим неприятным верблюжьим голосом несколько стихов по-персидски; Из-под пальмовой коры выбивалась седая мочала театральных париков, и в парке, как шестипудовые свечи, каждый день стреляли вверх на вершок цветущие агавы. Заслуживают внимания и такие алогизмы, которые основаны на «слиянии» конкретного с абстрактным, несоответствующие сравнения: Она зыблема, как завещание, сделанное в здравом уме и твердой памяти; Длинные седые усы этой бабочки имели остистое строение и в точности напоминали ветки на воротнике французского академика или серебряные пальмы, возлагаемые в лодочку.
В текстах О.Э. Мандельштама, однако, наличествуют и высказывания с субъективной модальностью одобрения, выражающейся эмоционально окрашенными предложениями, в которых отмечаются загадочные для непосвященных коллокации: шахские прихоти, природа – марсельеза, дедушка – юношеский гром красноречия и др. (Шахские прихоти парижского мэтра; Здравствуй, Сезанн! Славный дедушка; В понятие природы врывается марсельза!;Да не умолкнет юношеский гром его красноречия!). Под парижским мэтром Осип Эмильевич имеет в виду французского живописца Анри Матисса, которого писатель невзлюбил, считая его «художником богачей»: «… я невзлюбил Матисса, художника богачей. Красная краска его холстов шипит содой. Ему незнакома радость наливающихся плодов. Его могущественная кисть не исцеляет зрения, но бычью силу ему придает, так что глаз наливается кровью. Уж эти мне ковровые шахматы и одалиски! Шахские прихоти парижского мэтра!». (Мандельштам очень хорошо разбирался в живописи и был ценителем изобразительного искусства.).
Заключение
Таким образом, оксюморон служит у О.Э. Мандельштама в прозе инструментом для придания произведению глубины и многослойности, способствует акцентуации сложности и противоречивости природы персонажей и их окружения посредством парадоксальных сочетаний, создающих новые смысловые оттенки и подчеркивающих внутреннюю динамику образов.
Исследователи неоднократно отмечали присутствие оксюморона и алогизма в поэтических текстах, рассматривая их как выразительные средства, демонстрирующие парадоксальность художественного мышления автора: «Поэты очень часто и охотно используют контекстуальные антонимы, и в том числе оксюморон, состоящий чаще всего из сочетаний слов различных частей речи» (Супряга, 2023, с. 255). Однако в данном случае важно подчеркнуть, что эти приемы активно проявляются и в прозаических произведениях. Именно в прозе алогичность выступает не просто как стилистический эффект, а как способ выражения особого, нестандартного взгляда на действительность.
Таким образом, можно уверенно заключить, что алогизм представляет собой ключевую идиостилевую черту, определяющую своеобразие авторского стиля и мировидения Осипа Мандельштама.
1 Здесь и далее цитаты приводятся по: Мандельштам О. Э. Воспоминания. Шум времени / авт.-сост. М. П. Николаева. — М.: Издательство АСТ, 2016. — 288 с.