Введение
Актуальность исследования поэтики заглавия стихотворения М.Ю. Лермонтова «Дума» лежит в плоскости разрешения парадокса широкой известности проблематики, связанной с интерпретацией жанровой природы произведения, аккумулировавшей множественные представления об использовании автором синтеза стилей, однако недостаточно глубоко фокусирующейся при этом на возможных истоках творческих интенций собственно озаглавливания произведения: с учетом общественного и литературного процессов эпохи, специфических обстоятельств его создания и мировосприятия поэта, достигшего своей поэтической зрелости. Вместе с тем, «думская» тематика, связанная с размышлениями о судьбе России и ее месте в мире (ее истоки наиболее рельефно прослеживаются в цикле исторических дум декабриста К.Ф. Рылеева), представленная в поэтических и публицистических сочинениях разных авторов (А.В. Кольцова, И.С. Тургенева и др.), представляет особый интерес в контексте своего влияния на литературный процесс эпохи. Настроенность на осмысление судьбы России и роли в ней «думающего поколения» становится одной из центральных литературных тем 1830-х гг.; как замечал Б.М. Эйхенбаум: «Основные мотивы «Думы» характерны не для одного Лермонтова: это мотивы эпохи» (Эйхенбаум, 1961, с. 109). Анализируя жанровую эволюцию лирики позднего Лермонтова, исследователь писал: «Он ученик и наследник декабристов, но не их эпигон. Все его усилия направлены на то, чтобы, овладев традицией, найти самостоятельный и новый путь», обозначив, таким образом перспективу интерпретации заглавия «Думы» в широком историко-поэтическом контексте. В обозначенном ключе интерпретации представляется оправданным выдвижение гипотезы о том, что углублению понимания авторского замысла и своеобразия жанровой природы «Думы» может способствовать фокусирование на смысловых акцентах, реализованных в заглавии произведения, с учетом литературного процесса эпохи и историко-культурных аспектов создания произведения. Важно при этом не выпускать из внимания то обстоятельство, что тематическая направленность творчества Лермонтова в 1837-1839 гг. сопряжена с глубоким осмыслением поэтом принципа народности как системы нравственных ориентиров, заданных православной системой ценностей (Щеблыкин, 2014, с. 892); в этот период создана историческая поэма в народном стиле «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова» (1837), написаны «Казачья колыбельная песня» (1838), «Молитва» (1839) и другие произведения в народно-поэтической традиции; о синтезе авторского видения и народной традиции (и преобразовании фольклорных элементов – «синтеза народной традиции на разных уровнях поэтического текста» (Ходанен, 2024, с. 561) в лермонтовском творчестве этого периода заключает Л.А. Ходанен. Целью исследования является выявление специфики поэтики заглавия «Думы» М.Ю. Лермонтова с учетом трех взаимосвязанных аспектов: развития лермонтовской поэтической системы, общественно-идеологического контекста эпохи (связанного со спорами о судьбе России) и динамики литературного процесса Золотого века, проявляющейся в эволюции художественных методов реализации принципа народности, литературной полемике и интертекстуальных связях. Основными задачами исследования являются: обобщение имеющихся научных представлений по существу рассматриваемой проблемы озаглавливания, сопоставление стратегий озаглавливания одноименных произведений эпохи (в творчестве К.Ф. Рылеева, А.В. Кольцова и И.С. Тургенева); анализ жанровой специфики лермонтовского стихотворения в разрезе процесса интеграции в литературном процессе принципа народности с учетом сквозной «народно-поэтической» тематики (отраженной в стихотворениях М.Ю. Лермонтова «Казачья колыбельная песня» (1838) и «Молитва» (1839)) и общего историко-литературного контекста.
Материалы и методы
Проведенное исследование предполагало, в первую очередь, выявление специфических особенностей «жанрового» озаглавливания стихотворения Лермонтова «Дума», для чего был определен корпус поэтических произведений 1810-1830-х годов, содержащих сходные номинации в заглавии или подзаголовке (К.Ф. Рылеева, А.В. Кольцова и И.С. Тургенева); кроме того, в фокус исследования были включены лирические произведения Лермонтова, написанные в 1838-1839 годах, имеющие иные «жанровые заглавия»: песня, молитва. Исследование поэтических текстов ограничено русской поэтической практикой Золотого века и не включает отсылок к возможным влияниям западной поэзии, о котором, в частности, пишет Б.М. Эйхенбаум (Лермонтов, 1935-1937, с. 195) (по мнению исследователя, в тексте «Думы» видны следы поэтических приемов Henri-Auguste Barbier в его сборниках «Jambes» (1832) и «Il Pianto» (1833)), поскольку в «произведениях-источниках», не обнаруживается тактики озаглавливания, сходной с лермонтовской. Помимо корпуса поэтических произведений анализировались тексты публицистического характера (написанные М.М. Сперанским, С.Д. Нечаевым, П.И. Руничем, П.Я. Чаадаевым и др.), в которых в разных контекстах использовалось понятие «дума» как маркер общественно-исторического самосознания. В работе нашли применение историко-биографические и научно-филологические источники, характеризующие период создания и публикации лермонтовского стихотворения, а также реакции современников на его появление. «Дума» была впервые напечатана в «Отечественных записках» («Отечественные записки: учено-литературный журнал на 1839 год», 1839, т. I, № 1, с. 148—149) и вошла в прижизненный сборник «Стихотворений» поэта (СПб, 1840, стр. 45—48). Известен автограф произведения: в альбоме В. С. Одоевской (РО ИРЛИ. Ф. 524. Оп. 1. № 55. Л. 3 — ст. 29–30 с подписью «Лермонтов»). Поскольку заглавие произведения прямо указывает на его жанр, важным методологическим вектором исследования стало обращение к критико-литературным оценкам, раскрывающим жанровую специфику стихотворения. Методология литературно-критической рефлексии, связанной с поэтикой стихотворения, была задана еще В.Г. Белинским, отметившим «алмазную крепость стиха, громовую силу бурного одушевления, исполинскую энергию благородного негодования», «глубокую грусть» (Белинский, 1953-1959, т. 4, с. 521) и обличительный пафос лермонтовской «сатиры», при этом нельзя не отметить определенную сложность переосмысления содержания и целеполагания жанра сатиры в размышлениях критика: «Если под «сатирою» должно разуметь не невинное зубоскальство веселеньких остроумцев, а громы негодования, грозу духа, оскорбленного позором общества, - то «Дума» Лермонтова есть сатира, и сатира есть законный род поэзии» (Белинский, 1953-1959, т. 4, с. 522). Позже, Б.М. Эйхенбаумом и другими крупными исследователями первой трети – середины XX века был определен ключевой подход к пониманию жанра лермонтовской «Думы», на который опирается, в частности, данное исследование, а именно – принцип жанрового синтеза. При этом следует оговориться, что образующие синтез комбинации жанров в интерпретациях разных исследователей были различными; с целью отражения этой важной части научной аргументации был проведено соответствующее исследование релевантных источников. Анализ смысловых интенций заглавия базируется на типологии В.И. Тюпы (выделившего три основные типа интенций с точки зрения теории коммуникации) с учетом необходимости адаптации современных аналитических подходов к рассмотрению особенностей историко-культурного и литературно-творческого контекста изучаемого периода (Тюпа, 2001).
Результаты
В комментариях к Полному собранию сочинений К.Ф. Рылеева 1971-го года «думы» определяются как поэтические рассказы, стиль которых интегрирует романтическую и национальную традицию (обращение к русской старине и фольклору): «Поиски героического начала в фольклоре и древней литературе, характерные прежде всего для декабристов, привели к тому, что Рылеев заинтересовался думами, т.е. историческими песнями и сказаниями украинского и польского фольклора» (Рылеев, 1971, с. 16). Размышляя о жанре «дум», А.А. Бестужев, определял их как «исторические гимны» (Бестужев, 1823), Ф.В. Булгарин как промежуточный жанр («род стихотворений») между героидою и гимном (Булгарин, 1823), а П.В. Вяземский – как синтез повествовательного и лирического начала: «По содержанию своему относятся они к роду повествовательному, а по формам своим к лирическому» (Вяземский, 1823). Показательно, что, несмотря на то, что современники К.Ф. Рылеева отмечали новаторскую линию поэта в жанровой (родовой) модификации дум, художественная их ценность признавалась не всеми. Так, Н.П. Огарев писал: «В «Думах» видна благородная личность автора, но не видно художника»; «он поставил себе невозможную задачу сочетания исторического патриотизма с гражданскими понятиями своего времени…» (Огарев, 1860). Помимо апелляции к народно-исторической проблематике у «дум» К.Ф. Рылеева была также обозначена их специфическая задача – «Возбуждать доблести сограждан подвигами предков» (Бестужев, 1823), которую можно определить (пользуясь современным научным языком, не искажающим, впрочем, историко-культурной данности) как рецептивную интенцию – то есть направленность художественного текста на диалог с читателем; В.И. Тюпа определил рецептивную «интенцию заглавия» как «соотнесенность текста с сотворческим сопереживанием читателя» (Тюпа, 2001, с. 140-141).
Помимо «дум» К.Ф. Рылеева, к моменту работы Лермонтова над «Думой» традиция одноименной номинации уже получила определенное развитие. А.В. Кольцов осмыслял жанр «думы» в ключе создания собственного лирического цикла («Молитва» (Дума), «Царство мысли (Дума)», «Человеческая мудрость (Дума)» и др.). В 1837 году было написано, а в 1838 году издано стихотворение И.С. Тургенева «Вечер» (с подзаголовком «Дума»), предлагавшего свою жанровую трактовку. Очевидно, литература отвечала на высокий градус общественной риторики, актуализировавшей в 1830-е годы «думские» обсуждения, о чем, в частности, свидетельствуют, например, политико-реформаторские концепции М.М. Сперанского (Муравьева, 1999). В конце 1830-х годов образованной частью общества широко обсуждалось «Философическое письмо» П.Я. Чаадаева (опубликованное в 1836 в московском журнале «Телескоп»), всколыхнувшее всю читающую аудиторию; а ряд положений, касающихся исторического пути России, оказался предметом серьёзных разногласий среди современников и последующих исследователей. Используемые автором публицистические приемы провоцировали активную полемику, часто – возмущение и, в определенной степени, оправданный протест; характерно, например, такое его суждение: «Мы растём, но не созреваем; движемся вперёд, но по кривой линии, то есть по такой, которая не ведёт к цели. Мы подобны тем детям, которых не приучили мыслить самостоятельно; в период зрелости у них не оказывается ничего своего; всё их знание — в их внешнем быте, вся их душа — вне их» (Чаадаев, 1991, т. 1, с. 326). В «Апологии сумасшедшего» (1837) П.Я. Чаадаев, рассуждая о необходимости последовательного интеллектуального развития русского общества, употребляет слово «дума»: «тогда раскроются понемногу все силы глубокомыслия и стройная дума» (Чаадаев, 1991, т. 2, с. 128-129). Э.Э. Найдич, анализируя линию, связывающую публицистику П.Я. Чаадаева с лермонтовской «Думой», подчеркивает особую риторическую выразительность чаадаевского текста: «В первом «Философическом письме» притягательной для Лермонтова была выраженная в блестящей публицистической форме критика современности. Эта критика отчасти отразилась в «Думе» (1838)» (Найдич, 1994, с. 89). И хотя на современном этапе изучения творчества Лермонтов убедительно доказано, что в своем творчестве поэт не вполне согласен с «пессимистическим взглядом, характерным для П. Я. Чаадаева»
(Аринштейн, 1981, с. 421), и не является по своим идейно-политическим взглядам близким декабристам, а публицистический вектор в «думах» К. Ф. Рылеева и в позднем творчестве П. Я. Чаадаева («философические письма»), и в «Думе» Лермонтова отражает разные модели публичного обращения, объединяющим звеном является активная обращенность к ценностно-смысловым ориентирам эпохи и к читателю как их носителю.
Б.М. Эйхенбаум отмечал эволюцию творческого мышления М.Ю. Лермонтова, переход от жанрового к тематическому принципу; а, характеризуя своеобразие поэтических средств, использованных при создании «Думы», говорил о содержательном и собственно жанровом синтезе: «сочетание негодования с грустью – сатиры с элегией» (Эйхенбаум, 1961, с. 52). По мнению исследователя, к моменту создания «Думы» М.Ю. Лермонтов испытывал «недоверие к традиционной лирике» (Эйхенбаум, 1961, с. 54) и искал форму творческого самовыражения в русле исторических традиций ««гражданственности», критики общественного, культурного и политического строя России» (Эйхенбаум, 1961, с. 51), «гражданской и поэтической декларации» (Эйхенбаум, 1961, с. 55). Несколько иначе определила жанровый синтез «Думы» Л.И. Гинзбург: М.Ю. Лермонтов, по ее мнению, снял окончательно противопоставление элегии (умеренность и тишина,) и оды (торжество и грохот), показав, что «можно в одном и том же стихотворении говорить «об самом себе», «об своих скорбях и наслаждениях» и в то же время метать перуны «в супостатов»» (Гинзбург, 1941, с. 54). Наряду с этим, в творческом сознании позднего Лермонтова происходит изменение самой стихотворной речи, вбирающей в себя «любые слова», становящиеся «потенциальными носителями поэтических значений, поэтических ценностей» (Гинзбург, 1941, с. 15). В.В. Виноградов обратил внимание на общие черты - схожесть образов и стилистики «Героя нашего времени» с образами «Думы» и «публицистическим стилем Чаадаева», напомнив, что влияние чаадаевских идей отмечал еще В.Г. Белинский (Виноградов, 1941, с. 619). Е.Н. Михайлова предположила, что «Дума» могла бы быть «жанровым обозначением» стихотворений Лермонтова, в которых «портрет людей современного поколения превращается в философско-исторический этюд и публичную речь», подчеркивая, таким образом, наличие в нем ораторской речи (Михайлова, 1941, с. 143). Серьезная научная работа, развернутая в связи с 100-летней годовщиной гибели Лермонтова (основные выводы по которой приведены выше) в 1941 году, позволила исследователям глубже осмыслить поэтику «Думы», выдвинуть и развить идею синтеза жанров, воплощенного в произведении; вместе с тем, очевидно, что обоснованные ими различные межжанровые комбинации (сатира и элегия, элегия и ода, элегия и жанр публицистики/ораторской речи, др.) были достаточно далеки от традиционного понимания «дум» в народно-поэтическом духе (в ключе малороссийского (украинского) и польского фольклора).
В современном литературоведении подчеркивается жанровая связь «Думы» с исповедями, молитвами, снами, посвящениями, признаниями и др., позволяющими, как заключила В.Н. Аношкина-Касаткина, сосредоточиться на особых «состояниях душевной жизни» (Аношкина-Касаткина, 2013, с. 28), к которым относится «осознание и понимание общечеловеческой греховности» (Киселева, 2010, с. 69), «катастрофические переживания поэтом человеческой богооставленности» (Гулин, 2023, с. 22) и др. Сопоставляя «думы» Лермонтова и Тютчева, В.Н. Аношкина-Касаткина делает заключение об их общих жанровых признаках – направленности «на внешнюю действительность», в отличие от элегии, фокусирующейся на внутренних переживаниях лирического героя (Аношкина-Касаткина, 2013, с. 28). А.И. Журавлева, в свою очередь, находит сходство лермонтовской «Думы» с «элегической медитацией другого поэта-декабриста, А. Одоевского» («Что вы печальны, дети снов…»), определяя жанр произведений как расширение границ традиционной элегии до масштабов философско-онтологического размышления о путях развития человечества (Журавлева, 2002, с. 38). На близость осмысления Лермонтовым и Одоевским судьбы своего поколения обращал внимание и В.И. Коровин, заключавший, что социальная дума – это особое поэтическое видение поэта: «Дума для Лермонтова не только логически обнаженная поэтическая мысль, но и жанровое определение целого ряда стихотворений» (Коровин, 1981, с. 336). Исследуя творческие интенции, обусловившие создание «Думы» в общественно-литературном контексте 1830-х годов, Н.П. Сысоева приходит к мысли о том, что Лермонтов своим стихотворением стремился «побудить его <молодое поколение> и следующие поколения к духовному самовозрождению, к будущему, достойному истории их великой страны и великих и героических предков» (Сысоева, 2013, с. 156). На ораторском воздействии стиха, для которого характерно «слово обостренное, сложное по звучанию и семантике» (Тынянов, 1977, с. 249), делают акцент М.А. Кирсанов (заслуга Лермонтова состоит «в распространении ораторского начала с жанра оды на жанр думы» (Кирсанов, 2017, с. 181)), Т.В. Ковалева (««дума» как образец декламационного жанра» (Ковалева, 2015, с. 124)) и другие исследователи. Приведенный научный обзор показывает, что в литературоведении сосуществуют различные, обусловленные особой природой текста «Думы», разнообразием методологии и эволюцией взглядов в науке, мнения относительно жанра произведения. Современная методология позволяет взглянуть на него также и через призму озаглавливания.
Для творчества Лермонтова периода «поэтической зрелости» (начиная с 1837 года) (Гулин, 2023, с. 12-13) характерно соединение народнопоэтического начала с нравственно-религиозным осмыслением истории: «В необычайно короткое время появились тогда почти все самые просветленные его творения. Особое место среди них принадлежит стихотворению «Бородино» и «Песне про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова» (Гулин, 2023, с. 12). Расширение круга общения (особенно значимым было знакомство Лермонтова с декабристами: А.И. Одоевским, В.М. Голицыным, С.И. Кривцовым, А.И. Вегелиным, В.Н. Лихаревым, Н.И. Лорером и др. на Кавказе во время его первой ссылки в 1837 г.) (Лермонтовская энциклопедия, 1981, с. 129) и укрепление литературных связей, в частности, с А.А. Краевским, знакомство с которым дало поэту возможность широкого общения в литературно-журнальном мире, – способствовали углублению осмысления гражданской и народно-исторической проблематики. Следствием происходивших контактов с критиками и читательским восприятием могли быть как жанровые и стилистические эксперименты, так и собственно выстраивание диалога с читателем.
С особенностями рецептивной интенции «Дум» К.Ф. Рылеева (обращенностью к простому народу с целью его просвещения) Лермонтов мог познакомиться как по книгам (и журналам) из семейной библиотеки Столыпиных (Вера Николаевна Столыпина приходилась Лермонтову двоюродной бабушкой, ее супруг – Аркадий Алексеевич Столыпин был другом К. Ф. Рылеева), так и из библиотеки Московского университетского благородного пансиона. Известен факт, который, возможно, указывает на особый интерес юного Лермонтова к поэзии Рылеева: К.Ф. Рылеев посвятил стихотворение Вере Николаевне Столыпиной после смерти ее мужа, Аркадия Алексеевича Столыпина в 1825 г.:
Не отравляй души тоскою,
Не убивай себя: ты мать;
Священный долг перед тобою
Прекрасных чад образовать. (Рылеев, 1971, с. 414):
В отличие от дум К.Ф. Рылеева, написанных в 1821-1823 годах, «Думы» А.В. Кольцова и И.С. Тургенева (стихотворения, имеющие «думу» в качестве подзаголовка с целью жанровой номинации произведений) (Тургенев, 1978, т. 1), появившиеся спустя полтора десятилетия, не несут в себе героической и декламационной коннотации, уступая место философским размышлениям. Примечательно, что «думы» обоих поэтов были напечатаны в «Отечественных записках» в начале 1838 года и могли обратить на себя внимание Лермонтова, приготовлявшего для публикации в этом журнале рукопись «Тамбовской казначейши». В.Г. Белинский называл думы А.В. Кольцова особым и оригинальным родом стихотворений, хотя и не сравнимым «в достоинстве с его песнями» (Белинский, 1953-1959, т. 9, с. 526), своего рода философской лирикой, поэтика которой сводится к «образам и складу чисто русскому», «представляющим собой первую высшую ступень простого русского человека в стремлении к нравственно-идеальному развитию» и обращенные к «избранным натурам в простом народе». Анализируя содержание дум А.В. Кольцова, В.Г. Белинский восторгается строками из «Молитвы» (1836), символизирующими острое противоречие между глубокой верой поэта и экзистенциальным сомнением:
Спаситель, спаситель!
Чиста моя вера,
Как пламя молитвы!
Но, боже, и вере
Могила темна!
Что слух мой заменит?
Потухшие очи?
«Дума» («Вечер (Дума)») И.С. Тургенева также посвящена раздумьям о смысле жизни, повторяя элегические мотивы «Стено», написанной в 1834 г., близкие романтической традиции:
Все тихо: звука нет! всё тихо: нет движенья!
Везде глубокий сон – на небе, на земле;
Лишь по реке порой минутное волненье:
То ветра вздох; листа неслышное паденье;
Везде покой – но не в моей душе. (Тургенев, 1978, с. 442)
Поэтическое мышление Лермонтова периода написания «Думы» отличает зрелость и глубокий уровень ощущения причастности к национальной традиции, медитативные размышления в духе романтического мироощущения, характерные для общей тональности «дум» А.В. Кольцова и И.С. Тургенева, трансформируются в мотивы сопричастности к национально-поколенческой общности, преодолевая центрированность на индивидуалистических ценностях. Ю.М. Лотман показал, как поэт конструировал поэтический мир «Думы» через систему субъект-объектных отношений, нашедших выражение главным образом в местоимениях («мы» повторяется в стихотворении 15 раз: «наше поколенье», «мы жадно бережем в груди остаток чувства», «над миром мы пройдем» и др.) (Лотман, 1972, с. 77–78); лирический герой (как часть поколения современников) вступает в полемику с культурной традицией, для которой отвлеченное знание (европейская наука) – бесплодно: «Мы иссушили ум наукою бесплодной», «жизнь — томит», «праздник — чужой», «клад — бесполезный», «роскошные забавы — скучны» (Лотман, 1972, с. 81). Ю.М. Лотман показывает, как при помощи местоимений поэт изображает движение поколений от «отцов», к «нашему поколению» и далее к «потомкам». Помимо отсылки к историзму (в духе рылеевских дум), схожая межпоколенческая тематика обнаруживает себя в другом вершинном произведении того же периода – «Казачьей колыбельной песне», однако, как его контрастное противопоставление. Так, например, образ «колыбели», присутствующий в обоих произведениях, в «Думе» символизирует утраченное духовное начало: «Богаты мы, едва из колыбели, / Ошибками отцов и поздним их умом» (Лермонтов, 1935-1937, т. 2, с. 39), в то время как в «Казачьей колыбельной песне» «колыбель» – это точка соединения земного и небесного: «Спи, младенец мой прекрасный, / Баюшки-баю. / Тихо смотрит месяц ясный / В колыбель твою» (Лермонтов, 1935-1937, т. 2, с. 61). В «Казачьей колыбельной песне» связь поколений носит органичный, теплый характер, она – полна традиции и заботы. Заглавие «песни» интегрирует ключевые смыслы, связанные с национальным культурным кодом и представляющие собой синтез народной традиции и христианской духовности (Ходанен, 2024, с. 562); этнически-жанровая соотнесенность показывает, как поэт решил вопрос перехода от внешней формы апелляции к народности к отражению глубокого духовного смысла лирического повествования, сохраняя при этом обращенность к широкой народной аудитории, – метод оправдавший себя в последовавших фольклоризациях произведения. В «Думе» М.Ю. Лермонтов показал межпоколенческий разрыв как с прошлым, так и с будущим («И прах наш, с строгостью судьи и гражданина, / Потомок оскорбит презрительным стихом») (Лермонтов, 1935-1937, т. 2, с. 40). Поколение, по мнению поэта – богоотступническое, оно поражено «неверием осмеянных страстей» (Лермонтов, 1935-1937, т. 2, с. 39) (отсылка к библейскому мотиву борьбы веры и сомнения). Межпоколенческий разрыв «Думы» символически подчеркивает разрыв между образованной частью общества, к которой обращено стихотворение (и, в том числе, к себе, как его представителю) с народом (с его межпоколенческой гармонией). В этом ракурсе жанровое содержание заглавия «дума» (трагическое размышление) противопоставлено заглавию «песня» (радостное утверждение); эта жанровая оппозиция помогает глубже понять направленность лермонтовского переосмысления жанровой традиции «думы» в диалоге с собственной поэтической системой и внешним литературным окружением.
В лирике позднего Лермонтова есть еще одно стихотворение, имеющее жанровую номинацию – «Молитва» (1839). В литературоведческой традиции поздняя «Молитва» часто рассматривается как элемент цикла одноименных произведений. Вместе с тем, в рамках анализа эволюции поэтики лермонтовского озаглавливания правомерно интерпретировать ее в составе межжанрового лирического триптиха («Казачья колыбельная песня» (1838) – «Дума» (1838) – «Молитва» (1839)). В «Молитве» как кульминационном звене триптиха реализован переход от критического осмысления действительности (и имплицитно поставленному в «Думе» вопросу – есть ли выход) к утверждению духовного идеала как способу обретения спасительной опоры: «В минуту жизни трудную, / Теснится ль в сердце грусть, / Одну молитву чудную / Твержу я наизусть. / Есть сила благодатная / В созвучьи слов живых, / И дышит непонятная, / Святая прелесть в них. / С души как бремя скатится, / Сомненье далеко — / И верится, и плачется, / И так легко, легко…» (Лермонтов, 1935-1937, т. 2, с. 49). Жанровое заглавие «молитва» в этом контексте получает дополнительную коннотацию, обусловленную творческой интенцией автора – обращение к читателю с предложением ответа на вопрос, поставленный поэтом в «Думе» – что делать богооставленному поколению? – возвращаться к Богу. Лермонтов в «Думе» и в своих других текстах «вступает в живой разговор со своими современниками» (Киселева, Поташова, 2022, с. 272), и в этом диалоге сквозной является народно-духовная линия актуализация императива возвращения к нравственно-религиозной традиции и онтологическим основам национальной идентичности.
Обсуждение результатов
Исследование семантически-поэтических акцентов, реализованных Лермонтовым в озаглавливании лирического стихотворения «Дума» с учетом литературного процесса эпохи, историко-культурных аспектов создания произведения и индивидуальных творческих интенций поэта (обозначенных в статье как авторский диалог с собственной поэтической системой) – продемонстрировало релевантность избранного методологического подхода, позволившего расширить горизонт интерпретации в отношении к ценностно-содержательной многослойности лермонтовских текстов и их сложной, сопряженной с этой многослойностью, поэтической структуры, включающей поэтику заглавия.
Проведенный анализ актуализировал теоретическую обоснованность тезисов М.Б. Эйхенбаума о свойственной поэту глубокой художественной переработке распространенных в поэтической традиции мотивов и последующей концептуализации их ценностно-смыслового содержания в рамках собственной художественной системы. К числу таких мотивов относятся декларативные мотивы гражданского служения и свободы, характерные для системы взглядов представителей идеологии декабризма, существенно переосмысленные Лермонтовым в процессе эволюции его мировоззренческой позиции и выразившиеся в идее экзистенциальной ответственности личности в свете христианской этики; данный вывод согласуется с позицией современных исследователей (О.П. Евчук, И.А. Киселева, Г.В. Косяков, Г. В. Москвин, Л.А. Ходанен и др.), подчеркивающих религиозно-этическую направленность творчества позднего Лермонтова.
При этом литературная полемика поэта с оппонентами (современниками и предшественниками) имеет абстрактный характер и не влечет за собой заимствование чужого содержательного ядра или поэтической формулы – Лермонтов предлагает иной этико-эстетический образец, встраивающийся в его собственное миропредставление, неотделимое от творческого видения. Этим, в частности, обусловлена аксиологическая близость произведений, объединенных центральной творческой интенцией – диалогом с современником, как это показано на ценностно-смысловом единстве трех стихотворений с жанровыми заглавиями, относящимися к одному периоду творчества поэта – «Казачьей колыбельной песне», «Думе» и «Молитве» (1839).
Данное положение коррелирует с заключением В.Н. Аношкиной-Касаткиной о жанровой связи «Думы» с молитвами, исповедями, снами. Вместе с тем, результаты сопоставительного анализа «Думы» М.Ю. Лермонтова и одноименных стихотворений конца 1830-х (стихотворения А. В. Кольцова и И. С. Тургенева) позволяют отметить преодоление поэтом отраженной в этих лирических произведениях традиции романтической поэтики и его принципиально иное понимание жанра «думы»: не ограничивающееся одним печальным размышлением, а наполняющееся комплексом смыслов, таких, как: побуждение к размышлению (в развитие положений Н.П. Сысоевой, М.А. Кирсанова и др. о декламационном жанре в лермонтовской лирике), тематическая преемственность (Б.М. Эйхенбаум), осмысление системы нравственных ориентиров, заданных православной системой ценностей (И.П. Щеблыкин), диалог с собственной поэтической системой и внешним литературным окружением.
Заключение
Проведенный анализ показывает, что рассмотрение ценностно-смысловых и творческих интенций поздней лермонтовской лирики с опорой на поэтику заглавий позволяет, с одной стороны, углубить понимание сквозных ключевых мотивов в творчестве поэта, с другой – уточнить значение поэтических открытий Лермонтова в эволюции жанров русской поэзии Золотого века. Идея национальной общности, скрепленная духовным началом, как результат осмысления поэтом принципа народности в литературе, согласуется с ценностно-смысловым вектором условного лирического триптиха («Казачья колыбельная песня», 1838 — «Дума», 1838 — «Молитва», 1839), объединенного ключевой творческой интенцией автора – диалогом с современником-соотечественником. Жанровое наполнение заглавий, рассматриваемое как смысловая оппозиция («дума» с тональностью трагического размышления и «песня» с тональностью утверждения, и опоры на народное начало), помогает прояснить, как Лермонтов переосмысливает традицию «думы», соотнося ее с собственной поэтической системой и отвечая литературным предшественникам. Особое место в «триптихе» занимает «Молитва» (1839), выступая кульминационным переходом от критики действительности к утверждению духовного идеала как спасительной опоры. Такой угол зрения позволяет видеть в «Думе» не только остросоциальное высказывание и философскую лирику, но и звено целостной творческой концепции поэта, конструирующего свой особый разговор с читателем. Как одно из перспективных направлений исследований видится дальнейшее изучение эволюции лермонтовского озаглавливания в межжанровом контексте.