Оценка смысловой сферы в клинической практике: адаптация и дифференциально-диагностический потенциал метода мотивационной индукции Ж. Нюттена

Контекст и актуальность исследования обусловлены необходимостью при проведении судебно-психиатрической экспертизы системного анализа смысловой сферы личности, выступающей высшим уровнем регуляции поведения. Гипотеза. Модифицированный вариант «Метода мотивационной индукции» (ММИ) Ж. Нюттена является надежным и валидным инструментом, позволяющим выявлять нозоспецифические особенности мотивационно-смысловой сферы у лиц, совершивших противоправные деяния. Цель. Анализ психометрических свойств адаптированного метода и изучение особенностей смысловой сферы при расстройствах личности (РЛ) и расстройствах шизофренического спектра (ШС). Методы и материалы. В исследовании приняли участие 148 человек мужского пола с РЛ, ШС и психически здоровые лица. Для оценки мотивационно-смысловой сферы использовались ММИ Ж. Нюттена и методика мотивационной структуры В.Э. Мильмана. Модификация метода. Для решения поставленных задач был модифицирован и переведен в количественную систему оценки ММИ Ж. Нюттена: в темпоральном коде была выделена кодировка ответов относительно момента противоправного деяния; в системе оценки содержания мотивации перечень «персон» был подразделен на 3 группы; оценка содержательной стороны мотивационных объектов была изменена с учетом целей и задач экспертной оценки смыслового восприятия юридически значимой ситуации. Результаты. Психометрический анализ подтвердил надежность и валидность ММИ Ж. Нюттена. Факторный анализ выявил качественные различия в структуре смысловой сферы групп, позволив эмпирически обосновать дифференциально-диагностический потенциал метода: у лиц с РЛ наблюдается амбивалентность временной перспективы, доминирование гедонистических мотивов и пассивно-зависимая социальная позиция. Для подэкспертных с ШС оказались характерны сужение перспективы будущего, противоречивость рефлексии и смысловая разорванность. Заключение. Модифицированный ММИ Ж. Нюттена является надежным инструментом клинической психодиагностики. Метод позволяет объективизировать особенности смысловой сферы и обладает высоким дифференциально-диагностическим потенциалом при разграничении патохарактерологического и эндогенного типов реагирования. Ограничения и перспективы исследования. Необходимым этапом на пути к включению ММИ в судебно-психиатрическую экспертную практику является добавление переменных, связанных с юридически-значимыми обстоятельствами, а также расширение выборки и нозологического спектра испытуемых.

Введение

В современной практике судебной психолого-психиатрической экспертизы возрастает методологическая необходимость перехода от констатации отдельных психических нарушений к их системному, комплексному анализу. Фундаментальным компонентом такого всестороннего подхода является глубокое исследование смыслового восприятия и детальное изучение содержания ценностно-смысловой сферы личности. Именно эта сфера выступает тем критическим связующим звеном, которое объединяет сознание и деятельность, обеспечивает трансформацию объективных условий реальности в субъективно значимые мотивы поступков и определяет потенциальную способность к осознанной саморегуляции деятельности и ее реализацию в определенных условиях.

В соответствии с классическими подходами отечественной психологии, мотивационно-смысловая система рассматривается как высший уровень регуляции поведения, осуществляемый с учетом внешних и внутренних факторов. Смыслы, будучи конструктами, доступными осознанию, обеспечивают целеполагание и возможность противостоять импульсивным влечениям (Леонтьев, 1971, 1977; Зейгарник, 1989; Демидова, Ткаченко, 2025; Алексеев, 2012; Микадзе, 2013; Рычкова, 2013; Рычкова, Холмогорова, 2014). Поведение человека строится на основании соотношения мотивов с оценкой ситуации и собственных возможностей (Ильин, 2002), а успешность деятельности зависит от того, на какой спектр ситуаций распространяются осознаваемые мотивы и смыслы (Леонтьев, 2003). Смысловое состояние, отражающее осмысление и актуальное субъективное отношение к текущим условиям, актуализируется в каждой конкретной ситуации и представляет собой часть субъективной интерпретации значения объективной реальности (Соболева, 2001). Оно тесно связано с пониманием и категоризацией ситуации, отражающими взаимодействие когнитивных и ценностно-мотивационных процессов: так, воспринимаемые объекты приобретают смысл в зависимости от того, с какой группой категорий их объединяет личность (Лузаков, 2008), а иерархия личностных смыслов определяет субъективную значимость внешней ситуации (Гайворонская, 2023).

Зарубежные авторы также связывают мотивационно-смысловую сферу с саморегуляцией, рассматривая ее как компонент, детерминирующий возникновение побуждения и определение цели (Quinton, Brunton, 2017), а осознанность мотивов – с подверженностью поведения влиянию ситуативных факторов (Gigerenzer, 2008).

Обобщая вышесказанное, можно сделать вывод, что мотивационно-смысловая сфера выступает регулятором активности человека, определяет цели и способы их достижения (Демидова, Ткаченко, 2025), позволяет быстро выбирать определенную модель поведения в конкретной ситуации (Лузаков, 2008), а осознание мотивов, социальных норм, реакции окружающих, прошлого опыта связано с пониманием и структурированием ситуации, созданием образа будущего и прогнозированием последствий различных вариантов поведения (Братухина, Братухин, Ражина, 2023). Нарушения в этой системе, связанные с искажением иерархии ценностей, восприятия, ограничением временной перспективы, дефектами целеполагания, ведут к снижению произвольной регуляции и повышают риск противоправных действий (Кудрявцев, Ратинова, 2000; Васильева, 1997; Каширский, 2013, 2014; Леонтьев, 1987; Лунеев, 1991; Ошевский, Назарова, 2016). Эмпирические данные демонстрируют, что для лиц, совершивших тяжкие преступления, характерно доминирование мотивов сохранения собственной независимости при недостаточной представленности и побудительной силе тем профессиональной самореализации, познавательной активности, ценности жизни, трудовой активности (Каширский, 2021), отсутствие образа будущего и незаинтересованность в последствиях (Старосельцева, 2020). Также были описаны некоторые нозоспецифические особенности мотивационно-смысловой сферы, характерные для лиц с шизофреническим, органическим, психопатическим патопсихологическими симптомокомплексами (Рычкова, 2013; Холмогорова, Минакова, 2014; Соболев, Тагильцева, 2025; Гиленко, Гадисов, Зейгер с соавт., 2024; Сафуанов, 2000; Кудрявцев, 1999), лиц с расстройствами сексуального предпочтения (Демидова, Ткаченко, 2025).

В качестве перспективного метода для решения данной задачи рассматривается «Метод мотивационной индукции» (ММИ) Ж. Нюттена, который является диагностическим инструментом, позволяющим оценивать наполнение смысловой сферы, формирующее внутреннюю субъективную картину мира, и временную перспективу.

ММИ Ж. Нюттена основан на принципе незавершенных предложений и выявляет разнообразные мотивационно-смысловые объекты, высказанные в виде желаний, стремлений, сожалений, расположенных во временной перспективе (Нюттен, 2004). Методический материал в модификации Д.А. Леонтьева представляет собой 40 неоконченных предложений (по типу «я хочу…», «я страстно желаю», «я принял решение» и т.д.).  

С точки зрения Ж. Нюттена, мотивационное пространство человека представляет собой иерархически организованную структуру смыслов и целей, образно представленных в перспективе будущего. Временная перспектива представляет собой многокомпонентное образование – темпоральную зону, которую субъект осмысляет, думая о значимых для него объектах и детерминантах своего поведения. В структуре временной перспективы Ж. Нюттен выделяет когнитивный (образ будущего), аффективный (отношение к прошлому, настоящему и будущему), мотивационный (мотивационная направленность, содержание мотивационно-смысловой сферы) и личностный компоненты (ответственность за принятие решений, устойчивость), которые могут быть проанализированы с точки зрения протяженности (наличие разных по степени отдаленности планирования мотивационных объектов), глубины (количество смысловых тем в основных периодах жизни), насыщенности (количество тем в краткосрочной и долгосрочной перспективе), степени структурированности образа будущего (согласованность смыслов с конкретными целями и способами их достижения). Согласно Ж. Нюттену, поведение человека зависит от субъективного мотивационного пространства, т.е. когнитивной репрезентации смыслов, значимых целей и ожидаемых событий будущего, и временной перспективы, отражающих настроенность человека на определенные промежутки его жизни и доминирующую направленность личности. Временная перспектива сопряжена не только с восприятием и осознанием будущего, способностью категорировать то или иное событие, но и, отражая мотивационную сферу, тесно связана с регуляцией поведения и антиципацией (Нюттен, 2004; Рубинштейн, 2003; Кудрявцев, 1988).

Метод мотивационной индукции зарекомендовал себя как надёжный инструмент изучения содержания и структуры мотивационно-смысловой сферы. Было показано, что содержание доминирующих мотивационных категорий определяет глубину временной перспективы независимо от пола и социального класса испытуемых (Vázquez, Rapetti, 2006), а сама глубина временной перспективы значительно влияет на качественные и количественные характеристики мотивации, целеполагания и целедостижения (Lens, Paixão, 2012). Посредством применения метода на выборках пожилых людей устанавливались профили личностных притязаний (Lapierre, Bouffard, 1992). Наряду с этим, с использованием ММИ была показана связь характеристик временной перспективы с уровнем субъективного контроля и социально-психологической адаптацией (Бочарова, 2017; Толстых, 2010), а также её взаимосвязь с когнитивным контролем поведения и смысложизненными ориентациями (Терехина, 2014). Таким образом, преимуществами ММИ Ж. Нюттена являются его гибкость, проективный характер, позволяющий избежать социально желательных ответов и реализации установочного поведения, а также возможность объективировать специфику мотивационной сферы с учетом как актуальных мотивов, так и более глобальных смысловых образований в их связи с временными рамками и искажениями образа будущего. Выявление мотивационно-смысловой структуры позволяет делать выводы о побудительных причинах (мотивах), которые могли быть актуализированы в конкретной ситуации, критичности субъекта, способности к саморегуляции и прогнозированию, склонности к ситуативной обусловленности поведения.

Вместе с тем применение метода на клинических выборках и в судебной практике ограничено сложностью интерпретации данных и отсутствием стандартизированных нормативов, поскольку все имеющиеся нормы построены на здоровых популяциях. Временное кодирование основано на «нормальной» темпоральной локализации объектов, принятой в социальной группе испытуемого, что может создавать трудности в оценке лиц, находящихся в особой судебно-следственной и экспертной ситуации. ММИ предполагает сохранность когнитивных функций, способности к рефлексии и вербализации собственных переживаний, что приводит к необходимости более аккуратного, нюансированного применения метода на выборке лиц с когнитивными нарушениями. М.В. Тарасов среди ограничений использования метода указывает малое количество мотивационных объектов, выделяемых для рассмотрения, а также игнорирование объяснений и причин возникновения той или иной мотивационной темы (Тарасов, 2019).

В этом свете достаточным диагностического потенциалом представляется конструкт временной перспективы, выступающий не как пассивное восприятие будущего, а как активная когнитивно-мотивационная структура, поскольку постановка любой цели предполагает её существование в будущем, и лишь антиципируемая цель обладает мотивационным эффектом и влияет на регуляцию текущего поведения (Самылкин, Ткаченко, 2021).

Исследования клинических выборок с использованием, разработанного на теории Ж. Нюттена инструментария, подтверждают диагностическую значимость данного конструкта. Нарушения в профилях временной перспективы были установлены у 167 пациентов с тяжёлыми психическими расстройствами (тяжелой депрессией, биполярным расстройством, шизофренией и расстройствами личности), при этом степень нарушений была связана с рядом социальных факторов (Oyanadel, Buela-Casal, 2014). В психиатрической выборке преимущественная ориентация на негативное прошлое выступила наиболее устойчивым индикатором психопатологии, тогда как превалирование позитивной ориентации на прошлое выступила в протективной роли (Van Beek, Berghuis, 2011). Среди лиц с расстройствами шизофренического спектра была установлена несбалансированность временной перспективы, положительно коррелировавшая с выраженностью как позитивной, так и негативной симптоматики: негативная ориентация на прошлое была наиболее ассоциирована с тревогой и депрессией, а фаталистическая ориентация настоящего — с расстройствами мышления. При этом у пациентов с галлюцинациями отклонение от сбалансированного профиля временной перспективы выражено значимо сильнее (Damiani, Zarbo, et al., 2023). Нарушение временной перспективы при шизофрении связано также и с дефицитами рабочей памяти и когнитивного контроля, что указывает на общие механизмы нарушения регуляции поведения (Styła et al., 2023). Ограниченное восприятие будущего выступило устойчивым предиктором депрессии, тревоги и стресса (Allemand, Olaru, 2024), а сужение временной перспективы и обеднение мотивационного содержания будущего зафиксированы как значимые характеристики суицидального поведения (O'Connor, Smyth, 2015).

Таким образом, конструкт временной перспективы, операционализированный Ж. Нюттеном в ММИ, сохраняет свою теоретическую и диагностическую актуальность. Это и определило цель настоящего исследования – анализ психометрических свойств и эмпирическое обоснование возможности применения «Метода мотивационной индукции» Ж. Нюттена для объективной оценки особенностей смысловой сферы при расстройствах личности и расстройствах шизофренического спектра.

Модификация метода

Несмотря на ряд ограничений метода, детальный анализ мотивационно-потребностной сферы и спектра возможных целей, актуализированных в ситуации, через смысловые отношения субъекта, является перспективным направлением изучения. В связи с этим для оценки способности к осознанию и регуляции поведения, в том числе в криминальной ситуации, была модифицирована стандартная система оценивания ответов.

Так, в темпоральном коде (временной знак) были выделена кодировка ответов относительно момента противоправного деяния с выделением прошлого (докриминального, криминального и посткриминального временных промежутков), настоящего и будущего разной степени удаленности, а также с оценкой наличия указания на период времени (например, обозначение точной даты или события) и определением эмоционального отношения к каждому из них.

Также была модифицирована система оценки содержания мотивации. В рамках решения экспертных задач был сокращен перечень «персон», включающий в себя упоминания субъектов или их групп. Предложенные в классическом варианте ММИ Ж. Нюттена «персоны» были объединены в три группы: «близкие социальные контакты» (партнер, родители, дети и т.д.), «дальние знакомые» и «участники судебно-следственной ситуации».

Оценка содержательной стороны мотивационных объектов также была изменена с учетом целей и задач экспертной оценки смыслового восприятия юридически значимой ситуации. Наряду с предложенными в классической системе оценки параметрами «личности» (объединенные коды целостной личности и отдельных ее характеристик), «саморазвития», «активности, направленной на успехи в профессиональной деятельности», включая «отказ от деятельности», «активности, направленной на отдых и получение удовольствия», «социального взаимодействия», были добавлены параметры направленности на «определенный образ жизни», «здоровье» (соматическое и психическое), «гетеро- и аутоагрессивные тенденции», темы «судебно-следственной» и «криминальной» ситуации (включая упоминание ситуации, конкретность высказывания, отношение к ней и субъективную доступность ситуации волевому контролю). Дополнительно оценивалась активность субъекта в рамках мотивационного ответа и направленность этой активности (табл. 1).

Таблица 1 / Table 1

Примеры ответов по шкалам, отражающим содержание смысловой сферы

Examples of responses on scales reflecting the content of the semantic sphere

Также проводилась формальная оценка ответов, включая наличие отказов от ответа, развернутых, установочных (стереотипных, повторяющихся) ответов, ответов, касающихся текстового задания.

В представленном исследовании для объективизации данных и обеспечения возможности их строгой статистической обработки (включая факторный анализ) был осуществлен обоснованный отход от классической качественной оценки, предложенной Ж. Нюттеном.

Оригинальный метод предполагает присвоение каждому ответу сложной комбинации буквенных кодировок, что затрудняет количественный анализ и сравнение больших выборок. В данной работе алгоритм подсчета данных был трансформирован в количественную балльную систему и включал следующие этапы.

1. Бинарная оценка каждого ответа (принцип «1 балл за совпадение»). Каждое завершенное испытуемым предложение (из 40 пунктов методики) анализировалось на предмет соответствия модифицированным параметрам. За каждое зафиксированное соответствие ответа конкретной шкале выставлялся 1 балл. Таким образом, каждое высказывание раскладывалось на спектр единичных индикаторов.
2. Суммирование баллов по шкалам. Определение итогового уровня выраженности конкретного мотивационного или смыслового конструкта у испытуемого проводилось путем суммирования баллов, набранных за все ответы по каждой отдельной шкале. Это позволило перевести качественные характеристики мотивов в измеримые числовые (количественные) показатели.

Для выделения низких, средних и высоких граничных значений показателей адаптированной методики ММИ Ж. Нюттена полученные эмпирические данные были разделены на квартили: квартиль первого порядка (нижний квартиль, отсекает 1/4 баллов с минимальными значениями), квартиль второго порядка (совпадает с медианой), квартиль третьего порядка (верхний квартиль, отсекает 1/4 часть баллов с максимальными значениями). Определение уровня выраженности смысловой сферы проводилось путем суммирования баллов за все ответы по каждой шкале (табл. 2).

Таблица 2 / Table 2

Балльная оценка ответов по ММИ Ж. Нюттена

Scoring of responses in J. Nuttin's MIM

Материал и методы

Всего в исследовании приняли участие 148 человек мужского пола. Все они являлись обвиняемыми по уголовным делам. Обследуемые были разделены на 3 группы: в 1-ю группу были включены 95 человек с расстройствами личности (РЛ), среди них лица с шизоидным, параноидным, эмоционально неустойчивым, истерическим, инфантильным, тревожным, смешанным расстройствами личности; во 2-ю группу вошли 36 человек с расстройствами шизофренического спектра (ШС), среди них лица с параноидной шизофренией и шизотипическим расстройством; в 3-ю группу вошли 17 психически здоровых лиц (ПЗ).

Диагностические заключения были вынесены по результатам стационарных судебно-психиатрических экспертиз, проведенных на базе ФГБУ «Национальный медицинский исследовательский центр психиатрии и наркологии им. В.П. Сербского» Минздрава России. Тестирование с каждым испытуемым проводилось однократно. Для проверки критериальной валидности методики у всех обследуемых оценивалась мотивационная структура личности с использованием методики В.Э. Мильмана (Мильман В.Э., 1990).

Статистический анализ

Статистическая обработка проводилась с помощью программы SPSS. Были использованы методы описательной статистики, точный тест Фишера при сравнении качественных показателей, критерий Краскела–Уоллиса при сравнении количественных показателей, корреляционный анализ с использованием критерия Спирмена, факторный анализ. Факторный анализ проводился методом выделения главных компонент с последующим ортогональным вращением Варимакс. Исключение составила группа лиц с расстройствами шизофренического спектра: специфика матрицы данных в этой группе потребовала анализа неротированных компонент для сохранения естественной иерархической структуры выделяемых конструктов и предотвращения искусственного перераспределения дисперсии генерального фактора. Для анализа внутренней согласованности использовался коэффициент альфа Кронбаха (α Кронбаха).

Этический аспект. Протокол исследования и текст информированного согласия были одобрены локальным этическим комитетом ФГБУ «Национальный медицинский исследовательский центр психиатрии наркологии им. В.П. Сербского» Минздрава России (протокол №45/4 от 23.09.2024) и соответствуют принципам Хельсинкской декларации. Все испытуемые предоставили письменное информированное согласие на участие в исследовании

Результаты

На первом этапе с помощью методов дескриптивной статистики были выделены вненозологические особенности выполнения методики ММИ Ж. Нюттена. Так, общая выборка обследованных характеризуется малым количеством пропусков, ответов про тест и высказываний, носящих установочный характер, умеренным количеством нестандартных высказываний (рис. 1, табл. 3).

Рис. 1. Средние значения шкал формальной оценки ММИ Ж. Нюттена

Fig.1. Mean values of the formal assessment scales of J. Nuttin's MIM

Таблица 3 / Table 3

Значимые различия уровня выраженности формальных характеристик по уровню

Significant differences in the expression levels of formal characteristics by level

Темпоральные особенности смысловой сферы в большей степени характеризуются низким уровнем негативного отношения к прошлому, малой ориентацией на текущий период времени и ближайшее будущее, при большей значимости периода отдаленного будущего. Эмоциональная оценка будущего является неоднородной с доминированием низкого уровня негативной оценки будущего (рис. 2, табл. 4).

Рис. 2. Средние значения обобщенных темпоральных шкал ММИ Ж. Нюттена

Fig.2. Mean values of the generalized temporal scales of J. Nuttin's MIM

Таблица 4 / Table 4

Значимые различия детализированных переменных темпоральной шкалы

Significant differences in the detailed variables of the temporal scale

Содержательная сторона смысловой сферы характеризуется опорой на личность, саморазвитие, при малой выраженности мотивов, связанных с образом жизни, отдыхом, профессиональной деятельностью, психическим здоровьем, аутоагрессивным поведением, отказом от деятельности. Мотивация является разнонаправленной – активная и пассивная позиция, внутренняя и внешняя направленность представлены практически в равной степени (рис. 3а, 3б, табл. 5).

Рис. 3а. Средние значения содержательных шкал ММИ Ж. Нюттена

Fig. 3a. Mean values of the content scales of J. Nuttin's MIM

Рис. 3б. Средние значения содержательных шкал ММИ Ж. Нюттена (активность субъекта)

Fig. 3b. Mean values of the content scales of J. Nuttin's MIM (subject's activity)

Таблица 5 / Table 5

Значимые различия мотивов, отражающих содержание смысловой сферы

Significant differences in motives reflecting the content of the semantic sphere

Социальная направленность представлена низким уровнем направленности на любые виды межличностного взаимодействия, при высоком уровне ориентации на близких людей (рис. 4, табл. 6).

Рис. 4. Средние значения шкал социальной направленности ММИ Ж. Нюттена

Fig.4. Mean values of the social orientation scales of J. Nuttin's MIM

Таблица 6 / Table 6

Значимые различия мотивов социального взаимодействия

Significant differences in social interaction motives

С целью проверки психометрических свойств ММИ Ж. Нюттена была оценена критериальная валидность с использованием коэффициента корреляции Спирмена. Проведенный корреляционный анализмежду переменными методик ММИ Ж. Нюттена и оценкой мотивационной структуры В.Э. Мильмана позволил выявить следующие значимые взаимосвязи.

Со смысловой темой «саморазвитие» связана направленность на творческую деятельность (r = 0,467, p < 0,001), высокая степень удовлетворенности данного мотива (r = 0,339, p < 0,01), а также удовлетворенность социальным статусом (r = 0,320, p < 0,01). Также направленность на творческую деятельность связана со смысловыми темами «образ жизни» (r = 0,384, p < 0,01) и «психическое здоровье» (r = - 0,363, p < 0,01).

Направленность на общую активность коррелирует со смысловыми темами «соматическое здоровье» (r = 0,351, p < 0,01), «внутренняя направленность» (r = - 0,312, p < 0,05), «внешняя направленность» (r = 0,312, p < 0,05).

«Внешняя направленность» также сопряжена с мотивами, отражающими стремление к общественно полезной деятельности (r = 0,445, p < 0,001) и высокий уровень их удовлетворенности (r = 0,309, p < 0,05).

С пассивностью и отказом от деятельности выявлена отрицательная связь мотивов, отражающих направленность на творческую (r = - 0,404, p < 0,01) и общественно полезную деятельность (r = - 0,418, p < 0,001).

«Эгоцентрическая социальная мотивация» коррелирует с мотивами, направленными на достижение и поддержание комфорта (r = 0,301, p < 0,05), «ожидание чувств» – с мотивами общения (r = 0,348, p < 0,01) и общей активности (r = 0,396, p < 0,01), «ожидание действий» – с поддержанием жизнеобеспечения (r = - 0,339, p < 0,01), мотивами поддержания комфорта (r = - 0,315, p < 0,01) и общения (r = - 0,311, p < 0,05).

Наличие «близких персон» в смысловой сфере сопряжено с мотивами, отражающими стремление к общественно полезной деятельности (r = 0,349, p < 0,01), и высокой степенью удовлетворения потребности в поддержании жизнеобеспечения (r = 0,309, p < 0,05).

Мотив, отражающий ориентацию на общественно полезную деятельность, отрицательно коррелирует с негативной оценкой настоящего (r = - 0,307, p < 0,05), большое количество тем, расположенных на темпоральной шкале в периоде отбывания наказания, связано с мотивами, отражающими социальный статус (r = 0,302, p < 0,05).

Коэффициент α Кронбаха по всей методике ММИ Ж. Нюттена составил 0,872, для темпоральных шкал равнялся 0,828, для шкал, отражающих содержание смысловой сферы, – 0,742, для шкал, связанных с криминальной и судебно-следственной ситуацией, – 0,768, для шкал социального взаимодействия – 0,762. Высокий показатель коэффициента α Кронбаха в целом по всей методике (0,872) и достаточное значение коэффициентов по отдельным шкалам (≥ 0,7) свидетельствуют о хорошей внутренней согласованности.

Были установлены корреляционные связи внутри методики. Выявлено, что малое количество отказных реакций (r = - 0,333, p < 0,01) коррелирует с позитивным отношением к прошлому (r = 0,337, p < 0,01) и настоящему (r = 0,315, p < 0,01).

Темы, отражающие негативное отношение к прошлому (r = 0,480, p < 0,001), связаны с ориентацией на других в межличностном взаимодействии (r = 0,315, p < 0,01).

Позитивное отношение к прошлому (r = 0,485, p < 0,001) коррелирует с нейтральным отношением к будущему (r = 0,496, p < 0,001), отказом от социальных контактов (r = 0,738, p < 0,001) и значимостью мотива «саморазвитие» (r = 0,914, p < 0,01).

Представленность во временной перспективе тем, относящихся к периоду отдаленного будущего, связана с внутренней направленностью смыслов (r = 0,328, p < 0,001), эгоцентрической социальной мотивацией (r = 0,269, p< 0,01), активностью (r = - 0,254, p < 0,05), в том числе творческого характера (r = 0,228, p < 0,05).

Для оценки конструктной валидности методики, выделения устойчивых факторов и оценки психометрических свойств модифицированных шкал был проведен факторный анализ. Были проанализированы переменные с факторными нагрузками, превышающими порог 0,6, что соответствует переходу от средней к сильной степени связи. Факторная структура мотивационно-смысловой сферы в общей выборке испытуемых отличается высокой степенью дифференцированности и логической связностью выделенных конструктов. Дисперсия распределена между факторами достаточно плавно, без резких перепадов, что подтверждает отсутствие жесткой фиксации на какой-то одной теме (совокупно модель объясняет 86,5% дисперсии).

Первый фактор («Установочно-оптимистическое конструирование будущего», объясняет максимальную долю — 16,1% дисперсии) описывает социально желательную стратегию целеполагания. В него с высокими факторными нагрузками вошли переменные «установочный характер ответа» (0,81), «позитивное отношение к будущему» (0,78), актуализация периода «отдаленного будущего» (0,70) и «внутренняя направленность мотивов» (0,62). Данный фактор отражает склонность личности выстраивать идеализированный, защитно-позитивный сценарий своей дальнейшей жизни с опорой на формально-нормативные установки, концентрацией на себе и своих отдаленных перспективах.

Второй фактор («Просоциальная коммуникативная активность», объясняет 14,2% дисперсии) описывает экстравертированную поведенческую стратегию и включает в себя выраженную «активную позицию» (0,82), «внешнюю направленность мотивов» (0,66) и «контакт в интересах других людей» (0,65). Этот фактор отражает мобилизацию ресурсов для межличностного взаимодействия, социальную включенность и альтруистическую мотивацию. Активность субъекта при таком паттерне направлена вовне, на преобразование ситуации и помощь окружающим.

Третий фактор («Дезадаптивная пассивность и аутоагрессия», объясняет 6,06% дисперсии) объединяет переменные с критически высокими нагрузками: «отказ от активности и деятельности» (0,80), «аутоагрессия» (0,76) и «пассивная позиция» (0,72). Данный фактор отражает наличие деструктивных мотивов.

Для оценки конструктной валидности на уровне отдельных нозологий и выявления специфических механизмов адаптации и дезадаптации, мы проанализировали факторную структуру мотивационной сферы внутри каждой группы в отдельности.

В ходе анализа данных обследованных из группы РЛ была получена дифференцированная факторная структура, объясняющая 76,7% дисперсии, однако наиболее значимую смысловую и дисперсионную нагрузку несут 5 базовых компонентов.

Первый фактор («Защитно-установочное планирование будущего», объясняет 8,0% дисперсии). Данный симптомокомплекс отражает склонность лиц с РЛ к формально-нормативному фантазированию. В него с высокими положительными нагрузками вошли переменные: «позитивное отношение к будущему» (0,83), «отдаленное будущее» (0,77), «внутренняя направленность на себя» (0,73), тема «определенный образ жизни» (0,72) и «установочный характер ответа» (0,71). Подобное сочетание свидетельствует о том, что образ будущего конструируется как идеализированный и социально одобряемый сценарий, выполняющий функцию психологической защиты от текущего стресса.

Второй фактор («Фиксация на негативном прошлом», объясняет 6,2% дисперсии). В этот конструкт вошли переменные темпоральной шкалы: «период прошлого» (0,83), «негативное отношение к прошлому» (0,79) и использование «формального времени» (0,77). Фактор описывает характерное для РЛ аффективное «застревание» на травмирующем опыте и неудачах, что препятствует интеграции жизненного пути и затрудняет адаптацию в настоящем.

Третий фактор («Пассивность и аутодеструктивное поведение», объясняет 5,8% дисперсии). Представляет собой дезадаптивный поведенческий паттерн, включающий переменные «отказ от активности и деятельности» (0,89), «аутоагрессия» (0,77) и «пассивная позиция» (0,73). Данный вектор описывает отказ от активных стратегий поведения, направленных на разрешение проблем.

Четвертый фактор («Пассивно-зависимая социальная позиция», объясняет 5,7% дисперсии) описывает особенности межличностного взаимодействия лиц с РЛ и включает переменные: «внешняя направленность» (0,78), «ожидание от других людей конкретных действий» (0,69) и категория «близкие люди» (0,63). Этот паттерн интерпретируется как инфантильная социальная позиция, связанная с внешнеобвиняющими формами поведения, невозможностью взять на себя ответственность.

Пятый фактор («Эмоциональная отстраненность и избегание», объясняет 5,2% дисперсии) включает переменные: «нейтральное отношение к будущему» (0,76), «отказ от социальных контактов» (0,68) и «позитивное прошлое» (0,70). Данный фактор отражает тенденцию к дистанцированию от фрустрирующей реальности в безопасные воспоминания, избегание любых контактов и нейтрализацию перспективы.

Специфика клинических данных группы ШС обусловила выделение неротированных главных компонент, описывающих базовые векторы смысловой активности данной группы. Для корректного описания были выделены наиболее значимые факторы (объясняющие максимальный процент дисперсии), в которых есть четкое смысловое ядро, даже если нагрузки чуть ниже порога в 0,60. Совокупная факторная модель объясняет 89,9% дисперсии, что указывает на высокую степень охвата феноменологии. Наибольшую смысловую и дисперсионную значимость несут следующие симптомокомплексы.

Первый фактор («Когнитивно-смысловая продуктивность», объясняет 28,2% дисперсии). Этот конструкт выступает генеральной осью смысловой сферы больных шизофренией, определяя общую способность к планированию и рефлексии. В него с максимальными нагрузками вошли: переменная-маркер «развернутость ответа» (0,62), «активная позиция» (0,48) и «внутренняя направленность» (0,36). На противоположном (отрицательном) полюсе фактора находится метрика формальной оценки «пропуск ответа» (-  0,93). Данный вектор делит испытуемых по степени выраженности мотивационных нарушений: от актуализации активных, развернутых и направленных на себя мотивационных тем до полного отсутствия продуктивности (пропусков) и смысловой пустоты.

Второй фактор («Смысловая структурированность», объясняет 14,9% дисперсии). Этот конструкт отражает качественную сторону мотивации и включает в себя переменные с отрицательными нагрузками: «неклассифицируемые ответы» (- 0,78), «установочный характер ответа» (- 0,46), при этом на положительном полюсе группируются «внутренняя направленность» (0,45) и «активная позиция» (0,45). Фактор описывает способность пациента давать осмысленные, логически связанные и направленные на собственную личность ответы, которые противостоят формально-установочным штампам и паралогичным, разорванным ответам, не поддающимся классификации.

Третий фактор («Противоречивость саморефлексии», объясняет 11,6% дисперсии) включает переменные «развернутость ответа» (0,60) и «неклассифицируемые ответы» (0,48) на одном полюсе, и «содержание: личность» (- 0,64) с «позитивным будущим» (- 0,43) на другом. Подобное сочетание указывает на то, что актуализация тем, связанных с собственной личностью и позитивными планами на будущее, вызывает у больных шизофренией резкое снижение речевой развернутости; и наоборот — повышение речевой активности (развернутости) часто приводит к продуцированию неадекватных (неклассифицируемых) ответов, оторванных от реального «Я».

Четвертый фактор («Защитная ориентация на близких», объясняет 10,0% дисперсии). В данный конструкт с высокими отрицательными нагрузками вошли переменные «персоны: близкие» (- 0,77), «установочный характер ответа» (- 0,73) и «эгоцентрическая социальная мотивация» (- 0,46). Этот фактор отражает стремление использовать социально-желательные, формальные конструкты, в которых центральное место отводится семье. Эта установка носит эгоцентричный и рентный характер, позволяя больному выстраивать нормативный фасад для маскировки коммуникативного дефицита.

Пятый фактор («Аутистическая пассивность», объясняет 6,9% дисперсии) отражает нарушение социальной направленности, отсутствие инициативы в разрешении жизненных трудностей и полное угасание эмоционального и альтруистического интереса к окружающим людям и включает в себя переменные: «активная позиция» (- 0,67), «ожидание от других чувств» (- 0,50) и «контакт в интересах других людей» (- 0,49).

Результаты факторного анализа группы ПЗ следует интерпретировать с осторожностью ввиду малого объема группы. Тем не менее полученная структура (5 факторов, совокупно объясняющих 90,2% дисперсии) имеет качественный смысл. Выделенная структура принципиально отличается от таковой в клинических группах высокой степенью интеграции адаптивных стратегий: у группы ПЗ конструкты не распадаются на мелкие изолированные фрагменты, а интегрируются в мощные, согласованные векторы адаптации.

Первый фактор («Продуктивность и коммуникативная активность», объясняет 53,5% дисперсии). Этот генеральный фактор объединяет подавляющую часть дисперсии и отражает мощный интегративный механизм совладания. В него вошли переменные: «развернутость ответа» (0,96), «активная позиция» (0,95), «внешняя направленность» (0,92), «контакт в интересах других людей» (0,92) и «внутренняя направленность» (0,85). Этот конструкт свидетельствует о высокой когнитивной сложности и мобилизации ресурсов: психически здоровые лица демонстрируют высокую речевую продуктивность, экстравертированность, альтруистическую направленность и готовность к конструктивному диалогу.

Второй фактор («Смысловая структурированность и осмысленность», объясняет 11,4% дисперсии) включает переменные с высокими отрицательными нагрузками: «неклассифицируемые ответы» (- 0,87) и «отказ от активности, деятельности» (- 0,76). Положительный полюс этого фактора описывает способность здоровых лиц давать четкие, логичные, целенаправленные ответы и сохранять мотивацию к деятельности.

Третий фактор («Аффективная значимость близкого окружения», объясняет 9,1% дисперсии) объединяет категории «персоны: близкие» (0,80) и «ожидание от других чувств» (0,68) и подчеркивает роль семьи и эмоциональной поддержки со стороны значимых лиц как важнейшего ресурса для психологической устойчивости.

Четвертый фактор («Личностно-профессиональная рефлексия», объясняет 9,0% дисперсии) включает переменные «личность» (0,88) и «профессия» (0,74) и отражает сохранность высших уровней самосознания.

Пятый фактор («Ситуативная соматическая тревога», объясняет 7,2% дисперсии) включает переменные «пропуски ответов» (0,94), «негативное настоящее» (0,94) и «соматическое здоровье» (0,60) и отражает адекватную ситуативную реакцию на стресс: переживание текущего момента как негативного закономерно актуализирует озабоченность собственным физическим самочувствием, что на поведенческом уровне сопровождается ростом отказов (пропусков) при ответах на проективные стимулы.

На следующем этапе были выявлены статистически значимые различия между нозологическими группами по переменным, отражающим особенности темпоральной шкалы (табл. 7) и содержание мотивационно-смысловой сферы (табл. 8).

Было установлено, что для лиц с расстройствами личности по сравнению с остальными группами характерна амбивалентная оценка будущего (p < 0,01), сочетающаяся с наиболее частыми отсылками к различным периодам времени (p < 0,05). В мотивационно-смысловой сфере представлено большое количество смысловых тем, отражающих активную позицию (p < 0,05) и внутреннюю направленность (p < 0,05), с ориентацией на достижение определенного образа жизни (p < 0,05), включая гедонистическую мотивацию (p < 0,05). Мотивация социального взаимодействия представлена ожиданием от других людей активных действий (p < 0,05) и отказом от межличностного взаимодействия (p < 0,05).

Для лиц с расстройствами шизофренического спектра характерно большое количество нестандартных, неклассифицируемых (например, «стремлюсь к познанию первопричин этого мироздания», «лучшая награда – спасение людей от потусторонних, инопланетных угроз» и пр.) мотивационно-смысловых тем (p < 0,01). Среди тем, доступных для оценивания, отмечается выраженная активная позиция (p < 0,05), сочетающаяся с невыраженной внешней направленностью мотивации (p < 0,01), а также наиболее выраженной среди всех нозологических групп направленностью на достижение определенного образа жизни (p < 0,05) и удовлетворение гедонистических потребностей (p < 0,05). При этом будущее время (p < 0,05) представлено в меньшей степени, чем у других нозологических групп.

У психически здоровых обследованных на темпоральной шкале наиболее выраженными временными промежутками являются периоды ближайшего (p < 0,05) и отдаленного будущего (p < 0,05). Смысловые темы имеют преимущественно внешнюю направленность (p < 0,01), однако внутренняя направленность также представлена (p < 0,05). Социальные мотивы представлены эгоцентрической социальной мотивацией (p < 0,05), сочетающейся с ожиданием действий от окружающих (p < 0,05).

Таблица 7 / Table 7

Достоверные различия по темпоральной шкале между группами испытуемых

Significant differences on the temporal scale between subject groups

Прим.: РЛ – лица с расстройствами личности, ШС – лица с расстройствами шизофренического спектра, ПЗ – психически здоровые лица.

Таблица 8 / Table 8

Достоверные различия по показателям, отражающим содержание мотивационно-смысловой сферы, между группами испытуемых

Significant differences between subject groups in indicators reflecting the content of the motivational-semantic sphere

Прим.: РЛ – лица с расстройствами личности, ШС – лица с расстройствами шизофренического спектра, ПЗ – психически здоровые лица.

Вывод

Проведенный теоретико-эмпирический анализ подтвердил высокие психометрические показатели модифицированного варианта оценки «Метода мотивационной индукции» Ж. Нюттена, в частности его внутреннюю согласованность и критериальную валидность. Это обосновывает возможность применения методики в судебно-психиатрической практике в качестве надежного инструмента объективизации смысловой сферы лиц, совершивших противоправные деяния. Показан диагностический потенциал метода при решении задач дифференциальной диагностики: методика позволяет достоверно выявлять нозоспецифические особенности мотивационно-смысловой сферы, дифференцируя паттерны целеполагания и временной перспективы у лиц с расстройствами личности, расстройствами шизофренического спектра и психически здоровых лиц.

В практическом отношении особую диагностическую ценность представляет выделенный мотивационно-смысловой профиль, специфичный для лиц с расстройствами личности. Для данной нозологической группы характерна выраженная амбивалентность временной перспективы: склонность выстраивать идеализированные, формально-нормативные сценарии будущего сочетается с глубоким аффективным «застреванием» на негативном опыте прошлого. Выявленное с помощью ММИ доминирование гедонистических мотивов на фоне пассивно-зависимой социальной позиции (ожидание от окружающих активных действий при отказе от собственной ответственности) выступает надежным маркером инфантильности и внешнеобвиняющих форм поведения. Диагностика подобного симптомокомплекса, сопровождающегося тенденциями к эмоциональной отстраненности и отказу от конструктивной деятельности, позволяет прогнозировать высокий риск дезадаптации и вероятность реализации аутодеструктивных паттернов поведения в стрессовых (в том числе юридически значимых) ситуациях.

Не менее значимым для клинической и экспертной работы является профиль, характерный для лиц с расстройствами шизофренического спектра. В этой группе на первый план выходит смысловая разорванность и дефицитарность: сужение перспективы будущего сочетается с противоречивостью саморефлексии. Фиксация с помощью ММИ высокого числа пропусков наряду со смысловой пустотой или паралогичными конструктами тесно может быть связано с нарушениями целеполагания и выраженного снижения прогностических способностей.

Таким образом, модифицированный вариант ММИ Ж. Нюттена не заменяет существующие диагностические инструменты, а занимает специфическую, ранее дефицитарную нишу в общей батарее методик, выступая связующим звеном между оценкой когнитивных функций и исследованием личностно-смысловых конструктов.Сопоставление результатов ММИ с клиническими и экспериментально-психологическими данными обеспечивает эксперта объективными критериями для решения диагностических задач.

Ограничения исследования

Несмотря на полученные значимые результаты, настоящее исследование имеет ряд ограничений.

В рамках данной статьи нами были исключены переменные, связанные с криминальной и судебно-следственной ситуацией, для того чтобы сфокусироваться исключительно на анализе общих психометрических свойств метода и фундаментальных нозоспецифических различиях между группами лиц с расстройствами личности, расстройствами шизофренического спектра и группой психически здоровых лиц. Детальный анализ судебно-следственных паттернов и прикладного экспертного значения выявленных особенностей мотивационной сферы, в частности – их влияния на способность подэкспертных осознавать свои действия и руководить ими, составит предмет дальнейшей адаптации ММИ для экспертных задач.

Размеры сравниваемых нозологических подгрупп являются неравными, в связи с этим для межгрупповых сравнений использовались непараметрические критерии, однако увеличение выборок лиц с расстройствами шизофренического спектра и психически здоровых лиц, а также выделение специфических факторных структур для различных нозологических групп представляют собой перспективное направление исследований.

Как и любая проективная методика, ММИ Ж. Нюттена даже при наличии модифицированного рубрикатора оставляет пространство для субъективности исследователя при отнесении ответа к той или иной категории. В дальнейших исследованиях целесообразно изучение согласованности оценок независимых экспертов.

1. Бочарова, Е.Е. (2017). Временная перспектива старшеклассников с разным уровнем субъективного контроля. Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия: Акмеология образования.Психология развития, 6(2), 157—163. https://doi.org/10.18500/2304-9790-2017-6-2-157-163
   Bocharova, E.E. (2017). Time Prospective of Senior High School Students with Different Levels of Subjective Control. Izvestiya of Saratov University. New Series. Series: Educational Acmeology. Developmental Psychology, 6(2), 157—163. (In Russ.). https://doi.org/10.18500/2304-9790-2017-6-2-157-163
2. Братухина, Е.А., Братухин, А.Г., Ражина, Н.Ю. (2023). Особенности восприятия времени в смысловой регуляции личности. International Journal of Medicine and Psychology, 6(2), 102—108. URL: https://elibrary.ru/zauluz (дата обращения: 01.07.2025).
   Bratukhina, E.A., Bratukhin, A.G., Razhina, N.Yu. (2023). Features of time perception in the semantic regulation of personality. International Journal of Medicine and Psychology, 6(2), 102—108. (In Russ.). URL: https://elibrary.ru/zauluz (viewed: 01.07.2025).
3. Гайворонская, А.А. (2023). Портрет личности и его исследование психосемантикой. Психолог, 5, 138—145. https://doi.org/10.25136/2409-8701.2023.5.39269
   Gaivoronskaya, A.A. (2023). Portrait of a personality and its study by psychosemantics. Psychologist, 5, 138—145. (In Russ.). https://doi.org/10.25136/2409-8701.2023.5.39269
4. Гиленко, Т.Д., Гадисов, Т.Г., Зейгер, М.В., Самылкин, Д.В., Ткаченко, А.А. (2024). Особенности мотивационного и эмоционального профилей у лиц с расстройством личности, совершивших агрессивные правонарушения против личности. Российский психиатрический журнал, 1, 23—36. URL: https://elibrary.ru/lomvia(дата обращения: 01.07.2025).
   Gilenko, T.D., Gadisov, T.G., Zeiger, M.V., Samylkin, D.V., Tkachenko, A.A. (2024). Special aspects of motivational and emotional profiles of individuals with personality disorder who have committed aggressive offenses against person. Russian Journal of Psychiatry, 1, 23—36. (In Russ.). URL: https://elibrary.ru/lomvia (viewed: 01.07.2025).
5. Демидова, Л.Ю., Ткаченко, А.А. (2025). Категории мотива и цели в уголовном праве и судебной психологии. Психология и право, 15(1), 29—43. https://doi.org/10.17759/psylaw.2025150103
   Demidova, L.Y., Tkachenko, A.A. (2025). Categories of motive and purpose in criminal law and forensic psychology. Psychology and Law, 15(1), 29—43. (In Russ.). https://doi.org/10.17759/psylaw.2025150103
6. Зейгарник, Б.В., Холмогорова, А.Б., Мазур, Е.С. (1989). Саморегуляция поведения в норме и патологии. Психологический журнал, 10(2), 122—132. URL: https://elibrary.ru/pojelz(дата обращения: 01.07.2025).
   Zeygarnik, B.V., Kholmogorova, A.B., Mazur, E.S. (1989). Self-regulation of behavior in norm and pathology. Psychological Journal, 10(2), 122—132. (In Russ.). URL: https://elibrary.ru/pojelz (viewed: 01.07.2025).
7. Каширский, Д.В. (2014). Психология личностных ценностей: Автореф. дис. … д-ра психол. наук. М.
   Kashirskiy, D.V. (2014). Psychology of personal values: Extended abstr. Diss. Dr. Sci. (Psychol.). Moscow. (In Russ.).
8. Каширский, Д.В., Старосельцева, О.В. (2021). Ценности, самоидентификация и личностная мотивация обвиняемых в совершении особо тяжких преступлений. Психология и право, 11(1), 121—134. https://doi.org/10.17759/psylaw.2021110110
   Kashirskiy, D.V., Staroseltseva, O.V. (2021). Values, Self-Identification and Personality Motivation of Persons Charged with Particularly Serious Crimes. Psychology and Law, 11(1), 121—134. (In Russ.). https://doi.org/10.17759/psylaw.2021110110
9. Каширский, Д.В., Старосельцева, О.В. (2024). Особенности криминального поведения обвиняемых в совершении особо тяжких преступлений с различными нарушениями функций программирования, регуляции и контроля психической деятельности (Часть 2). Психология и право, 14(1), 183—196. https://doi.org/10.17759/psylaw.2024140112
   Kashirskiy, D.V., Staroseltseva, O.V. (2024). Features of Criminal Behavior of the Accused of the Particularly Serious Crime with Violations of Programming, Regulation and Control Functions of Mental Activity (Part 2). Psychology and Law, 14(1), 183—196. (In Russ.). https://doi.org/10.17759/psylaw.2024140112
10. Кудрявцев, И.А. (1988). Судебная психолого-психиатрическая экспертиза.М.: Юридическая литература.
    Kudryavtsev, I.A. (1988). Forensic psychological and psychiatric examination. Moscow: Yuridicheskaya literature Publ. (In Russ.).
11. Кудрявцев, И.А., Ратинова, Н.А. (2000). Криминальная агрессия. Экспертная типология и судебно-психологическая оценка.М.: МГУ.
    Kudryavtsev, I.A., Ratinova, N.A. (2000). Criminal aggression. Expert typology and forensic psychological assessment. Moscow: Moscow State University Publ. (In Russ.).
12. Леонтьев, Д.А. (2003). Психология смысла: природа, строение и динамика смысловой реальности.М.: Смысл.
    Leontiev, D.A. (2003). Psychology of meaning: Nature, structure and dynamics of semantic reality. Moscow: Smysl Publ. (In Russ.).
13. Леонтьев, Д.А. (1987). Структурная организация смысловой сферы личности: Дис. … канд. психол. наук.М.
    Leontiev, D.A. (1987). Structural organization of the semantic sphere of personality: Diss. Cand. Sci. (Psychol.). (In Russ.).
14. Лузаков, А.А. (2008). Психосемантика личностных черт: нормативный и сравнительный подходы. Человек. Сообщество. Управление, 3, 64—76. URL: https://elibrary.ru/pzvfcl(дата обращения: 01.07.2025).
    Luzakov, A.A. (2008). Psychosemantics of personality traits: Normative and comparative approaches. Community. Management, 3, 64—76 (In Russ.). URL: https://elibrary.ru/pzvfcl (viewed: 01.07.2025).
15. Нюттен, Ж. (2004). Мотивация, действие и перспектива будущего.М.: Смысл.
    Nuttin, J. (2004). Motivation, action and future perspective. Moscow: Smysl Publ. (In Russ.).
16. Ошевский, Д.С., Назарова, Н.Г. (2016). Смысловая сфера несовершеннолетних осужденных. Психология и право, 6(4), 58—71. https://doi.org/10.17759/psylaw.2016060407
    Oshevsky, D.S., Nazarova, N.G. (2016). The semantic sphere of juvenile offenders. Psychology and Law, 6(4), 58—71. (In Russ.). https://doi.org/10.17759/psylaw.2016060407
17. Плотникова, Н.Н. (2017). Динамика образа карьеры студентов педагогических специальностей в процессе профессионального образования. Вестник Костромского государственного университета. Серия: Педагогика. Психология. Социокинетика, 23(4), 98—102. URL: https://elibrary.ru/yosoje(дата обращения: 23.01.2026).
    Plotnikova, N.N. (2017). Pedagogic specialties students’ career image dynamics in the course of professional education. Vestnik of Kostroma State University. Series: Pedagogy. Psychology. Sociokinetics, 23(4), 98—102. (In Russ.). URL: https://elibrary.ru/yosoje (viewed: 23.01.2026).
18. Розанов, И.А. Структурно-динамическая модель ценностно-смысловой регуляции деятельности: теоретико-математическая реконструкция на основе уравнения К. Левина (2026). Медицинская психология в России, 18(2), 79—93. https://doi.org/10.24884/2219-8245-2026-18-2-80-94
    Rozanov, I.A. (2026). Tructural-dynamic model of value-semantic regulation of activities: theoretical-mathematical reconstruction based on the K. Levin equation. Medical Psychology in Russia, 18(2), 79—93. (In Russ.). https://doi.org/10.24884/2219-8245-2026-18-2-80-94
19. Рубинштейн, С.Л. (2003). Бытие и сознание. Человек и мир.СПб: Питер. URL: https://elibrary.ru/lbqest (дата обращения: 23.01.2026).
    Rubinshteyn, S.L. (2003). Being and consciousness. Man and the world. Saint Petersburg: Piter Publ. (In Russ.). URL: https://elibrary.ru/lbqest (viewed: 23.01.2026).
20. Рычкова, О.В., Холмогорова, А.Б. (2014). Основные теоретические подходы к исследованию нарушений социального познания при шизофрении: современный статус и перспективы развития. Консультативная психология и психотерапия, 22(4), 30—43. URL: https://psyjournals.ru/journals/cpp/archive/2014_n4/74202 (дата обращения: 10.04.2026).
    Rychkova, O.V., Kholmogorova, A.B. (2014). The main theoretical approaches to the study of disorders of social cognition in schizophrenia: current status and prospects of development. Counseling Psychology and Psychotherapy, 22(4), 30—43. (In Russ.). URL: https://psyjournals.ru/en/journals/cpp/archive/2014_n4/74202 (viewed: 10.04.2026).
21. Самылкин, Д.В., Ткаченко, А.А. (2025). Особенности системы индивидуальности, релевантные процессам психической саморегуляции у обвиняемых с личностными расстройствами. Российский психиатрический журнал, 2, 27—37. URL: https://elibrary.ru/fyqvgy(дата обращения: 10.04.2026).
    Samylkin, D.V., Tkachenko, A.A. (2025). Features of the personality system relevant to the processes. Russian Journal of Psychiatry, 2, 27—37. (In Russ.). URL: https://elibrary.ru/fyqvgy (viewed: 10.04.2026).
22. Самылкин, Д.В., Ткаченко, А.А. (2021). Структура аномальной личности как нарушение временной перспективы. Российский психиатрический журнал, 3, 32—44. https://doi.org/10.47877/1560-957X-2021-10304
    Samylkin, D.V., Tkachenko, A.A. (2021). Structure of anomalous personality as a violation of time perspective of self-regulation in defendants with personality disorders. Russian Journal of Psychiatry, 3, 32—44. (In Russ.). https://doi.org/10.47877/1560-957X-2021-10304
23. Сафуанов, Ф.С. (2024). Комплексная судебная психолого-психиатрическая экспертиза.М.: Юрайт. URL: https://elibrary.ru/zouzfi (дата обращения: 10.04.2026).
    Safuanov, F.S. (2024). Comprehensive forensic psychological and psychiatric examination. Moscow: Yurait Publ. (In Russ.). URL: https://elibrary.ru/zouzfi (viewed: 10.04.2026).
24. Соболев, И.В., Тагильцева, А.В. (2025). Особенности знаково-символического опосредования понятий у больных шизофренией в условиях наличия или отсутствия мотива социальной значимости (пилотное исследование). Обозрение психиатрии и медицинской психологии им. В.М. Бехтерева, 59(2), 90—99. https://doi.org/10.31363/2313-7053-2025-2-1011
    Sobolev, I.V., Tagil’tseva, A.V. (2025). Features of sign-symbolic mediation of concepts in patients with schizophrenia in the presence or absence of the motive of social significance (pilot study). M. Bekhterev Review of Psychiatry and Medical Psychology, 59(2), 90—99. (In Russ.). https://doi.org/10.31363/2313-7053-2025-2-1011
25. Старосельцева, О.В. (2020). Криминальная деятельность обвиняемых в особо тяжких преступлениях в контексте нарушений мотивационного и целевого уровней регуляции деятельности. Психолог, 3, 87—102. https://doi.org/10.25136/2409-8701.2020.3.32973
    Starosel’tseva, O.V. (2020). Criminal activity of the accused in grave crimes in the context of disorders in motivational and target levels of regulation of activity. Psychologist, 3, 87—102. (In Russ.). https://doi.org/10.25136/2409-8701.2020.3.32973
26. Терехина, Н.С. (2014). Соотношение субъектных и личностных характеристик при построении временной перспективы у людей разных профессий. Психологические исследования, 7(35). https://doi.org/10.54359/ps.v7i628
    Terekhina, N.S. (2014). The subjective and personal characteristics ratio in the construction of time perspective planning in people of different professions. Psychological Studies, 7(35). (In Russ.). https://doi.org/10.54359/ps.v7i35.628
27. Ткаченко, А.А., Самылкин, Д.В., Гиленко, Т.Д., Никитский, И.С., Проскурина, В.В. (2025). Судебно-психиатрическое значение искажений процессов понимания (осознания), внутренней речи и вероятностного прогнозирования: Аналитический обзор.М.: ФГБУ «НМИЦ ПН им. В.П. Сербского» Минздрава России. URL: https://elibrary.ru/hvbvmc (дата обращения: 10.04.2026).
    Tkachenko, A.A., Samylkin, D.V., Gilenko, T.D., Nikitskiy, I.S., Proskurina, V.V. (2025). Forensic psychiatric significance of distortions in the processes of understanding (awareness), inner speech, and probabilistic forecasting: Analytical review. Moscow: V.P. Serbsky National Medical Research Center for Psychiatry and Narcology of the Ministry of Health of Russia Publ. (In Russ.). URL: https://elibrary.ru/hvbvmc (viewed: 10.04.2026).
28. Холмогорова, А.Б., Минакова, К.Ю. (2014). Социальное познание, социальная ангедония и депрессивная симптоматика у больных шизофренией: существует ли связь? Психическое здоровье, 12(12), 52—59. URL: https://elibrary.ru/item.asp?id=22800911 https://elibrary.ru/teytpd(дата обращения: 22.02.2026).
    Kholmogorova, A.B., Minakova, K.Yu. (2014). Social cognition, social anhedonia, and depressive symptoms in patients with schizophrenia: Is there a connection? Mental Health, 12(12), 52—59. (In Russ.). URL: https://elibrary.ru/item.asp?id=22800911 https://elibrary.ru/teytpd (viewed: 22.02.2026).
29. Шеховцова, Е.С. (2025). Возможности оценки мотивационно-смыслового уровня саморегуляции у лиц с расстройством личности, обвиняемых в совершении противоправных действий. В: Психиатрия и наркология: клинико-диагностические, лечебно-реабилитационные и медико-социальные вопросы: сборник трудов XIIIВсероссийской научно-практической конференции (г. Краснодар, 18 марта 2025 г.) (с. 52—58). Краснодар.
    Shekhovtsova, E.S. (2025). Possibilities of assessing the motivational-semantic level of self-regulation in persons with personality disorder accused of committing illegal actions. In: Psychiatry and Narcology: Clinical-Diagnostic, Treatment-Rehabilitation and Medical-Social Issues: Proceedings of the XIII All-Russian Scientific and Practical Conference (Krasnodar, March 18, 2025) (pp. 52—58). Krasnodar. (In Russ.).
30. Шеховцова, Е.С., Гиленко, Т.Д. (2025). Нозологическая специфика мотивационно-смысловой сферы как критерий способности к осознанной регуляции своих действий. В: Зейгарниковские чтения. Клиническая психология в современном мире: вызовы и ресурсы: Материалы IIмеждународной научно-практической конференции. Москва, 13–15 ноября 2025 г. (с. 551—554). М.: ФГБОУ ВО МГППУ. URL: https://psyjournals.ru/nonserialpublications/zeigarnikovskie_chteniya_2025/ (дата обращения: 22.02.2026).
    Shekhovtsova, E.S., Gilenko, T.D. (2025). Nosological specificity of the motivational-semantic sphere as criteria of the ability to consciously regulate one’s actions. In: Zeigarnik Readings. Clinical Psychology in the Modern World: Challenges and Resources: Proceedings of the II International Scientific and Practical Conference. Moscow, November 13–15, 2025 (pp. 551—554). Moscow: MSUPE Publ. (In Russ.). URL: https://psyjournals.ru/nonserialpublications/zeigarnikovskie_chteniya_2025/ (viewed: 22.02.2026).
31. Шеховцова, Е.С., Никитский, И.С., Гиленко, Т.Д. (2026). Оценка способности к восприятию и пониманию в практике судебной психиатрии и психологии. Социальная и клиническая психиатрия, 36(2), 77—88. URL: https://elibrary.ru/awxgcy(дата обращения: 22.02.2026).
    Shekhovtsova, E.S., Nikitskiy, I.S., Gilenko, T.D. (2026). Assessment of the capacity for perception and comprehension in forensic psychiatry and forensic psychology practice. Social and Clinical Psychiatry, 36(2), 77—88. (In Russ.). URL: https://elibrary.ru/awxgcy (viewed: 22.02.2026).
32. Шпорт, С.В., Дубинский, А.А., Проничева, М.М., Розанов, И.А. (2025). Ценностно-смысловые и индивидуально-психологические особенности личности как факторы риска девиантного поведения. Психология и право, 15(2), 185—206. https://doi.org/10.17759/psylaw.2025150213
    Shport, S.V., Dubinsky, A.A., Pronicheva, M.M., Rozanov, I.A. (2025). Value-semantic and individual-psychological characteristics as risk factors of deviant behavior. Psychology and Law, 15(2), 185—206. (In Russ.). https://doi.org/10.17759/psylaw.2025150213
33. Штода, Д. П. (2025). Особенности ценностно-мотивационной сферы подростков склонных к девиантному поведению. В: А.Н. Дворцова (ред.), Первый шаг в науку: Материалы Х Всероссийской научно-практической конференции: В 2-х томах. Том 1(с. 265—268). Луганск: Издательство ЛГПУ. URL: https://elibrary.ru/ouzmnk (дата обращения: 22.02.2026).
    Shtoda, D.P. (2025). Features of the value-motivational sphere of adolescents prone to deviant behavior. In: A.N. Dvortsova (Ed.), First Step into Science: Proceedings of the X All-Russian Scientific and Practical Conference: In 2 vol. Vol. 1 (pp. 265—268). Lugansk: Lugansk State Pedagogical University Publ. (In Russ.). URL: https://elibrary.ru/ouzmnk (viewed: 22.02.2026).
34. Allemand, M., Olaru, G., Hill, P.L. (2024). Future time perspective and depression, anxiety, and stress in adulthood. Anxiety, Stress & Coping, 38(1), 58—72. https://doi.org/10.1080/10615806.2024.2383220
35. Bandhu, D., Mohan, M.M., Nittala, N.A.P., Jadhav, P., Bhadauria, A., Saxena, K.K. (2024). Theories of motivation: A comprehensive analysis of human behavior drivers. Acta Psychologica, 244, Article 104177. https://doi.org/10.1016/j.actpsy.2024.104177
36. Bondareva, E., Karamyan, M., Mullabaeva, N., Bondarchuk, O. (2024). The life perspectives of students as a factor of mindful attitude towards learning. SPAST Reports, 1(1). https://doi.org/10.69848/sreports.v1i1.4597
37. Damiani, S., Zarbo, C., Stolarski, M., Zamparini, M., Casiraghi, L., Rocchetti, M., Starace, F., Fusar-Poli, P., de Girolamo, G. (2023). Time will tell: Associations between unbalanced time perspectives and symptom severity in individuals with schizophrenia spectrum disorders. Schizophrenia Research, 261, 116—124. https://doi.org/10.1016/j.schres.2023.09.016
38. Gigerenzer, G. (2008). Moral intuition — fast and frugal heuristics? In: W. Sinnott-Armstrong (Ed.), Moral Psychology, Volume 2: The Cognitive Science of Morality: Intuition and Diversity(pp. 1—28). Cambridge, MA: MIT Press.
39. Lens, W., Paixão, M.P., Herrera, D., Grobler, A. (2012). Future time perspective as a motivational variable: Content and extension of future goals affect the quantity and quality of motivation. Japanese Psychological Research, 54(3), 321—333. https://doi.org/10.1111/j.1468-5884.2012.00520.x
40. Martin, H., Stenling, A., Hargreaves, E.A. (2024). Motivational profiles for eating behavior and their associations with intuitive eating. Appetite, 201, Article 107603. https://doi.org/10.1016/j.appet.2024.107603
41. Nuttin, J., Lens, W. (1985). Future time perspective and motivation: Theory and research method.Leuven: Leuven University Press; Hillsdale: Erlbaum.
42. O’Connor, R.C., Smyth, R., Williams, J.M.G. (2015). Intrapersonal positive future thinking predicts repeat suicide attempts in hospital-treated suicide attempters. Journal of Consulting and Clinical Psychology, 83(1), 169—176. https://doi.org/10.1037/a0037846
43. Oyanadel, C., Buela-Casal, G. (2014). Time perception and psychopathology: Influence of time perspective on quality of life of severe mental illness. Actas Espanolas de Psiquiatria, 42(3), 99—107 URL: https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/24844809/ (viewed: 22.02.2026).
44. Quinton, T.S., Brunton, J.A. (2017). Implicit processes, self-regulation and interventions for behavior change. Frontiers in Psychology, 8, Article 346. https://doi.org/10.3389/fpsyg.2017.00346
45. Read, S.J., Miller, L.C. (2023). Behavioral regulation relies on interacting forces and predictive models. Journal of Personality, 91(4), 917—927. https://doi.org/10.1111/jopy.12815
46. Sterna, A., Sakakibara, E., Moskalewicz, M. (2025). Time perception and lived experience in personality disorders: differences across types, dimensions and severity. PeerJ, 13, Article e19403. https://doi.org/10.7717/peerj.19403
47. Stolarski, M., Fieulaine, N., Zimbardo, P.G. (2018). Putting time in a wider perspective: The past, the present, and the future of time perspective theory. In: V. Zeigler-Hill, T.K. Shackelford (Eds.), The SAGE Handbook of Personality and Individual Differences: Volume I: The Science of Personality and Individual Differences(pp. 592—628). Thousand Oaks: SAGE. https://doi.org/10.4135/9781526451163.n28
48. Styła, R., Zajenkowski, M. (2023). Time perspective and working memory impairments among persons diagnosed with schizophrenia. Personality and Individual Differences, 210(16), Article 112215 https://doi.org/10.1016/j.paid.2023.112215
49. Van Beek, W., Berghuis, H., Kerkhof, A., Beekman, A. (2011). Time perspective, personality and psychopathology: Zimbardo’s time perspective inventory in psychiatry. Time & Society, 20(3), 364—374. https://doi.org/10.1177/0961463X10373960
50. Vázquez, S.M., Rapetti, M.V. (2006). Future time perspective and motivational categories in Argentinean adolescents. Adolescence, 41(163), 511—532. URL: https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/17225665/ (viewed: 23.11.2025).
51. Zarbo, C., Stolarski, M., Martella, D., Toffol, E., de Girolamo, G. (2025). Time perspective matters for working alliance in schizophrenia care: Insights from the DiAPAson project. Clinical Psychology & Psychotherapy, 32(5), Article e70151. https://doi.org/10.1002/cpp.70151
52. Zimbardo, P.G., Boyd, J.N. (1999). Putting time in perspective: A valid, reliable individual-differences metric. Journal of Personality and Social Psychology, 77(6), 1271—1288. https://doi.org/10.1037/0022-3514.77.6.1271