Поводом для написания этих заметок послужила статья О.А. Ульяниной, О.Л. Юрчук, Л.А. Александровой, Е.А. Никифоровой, К.А. Файзуллиной «Семья как ресурс совладания с трудной ситуацией у детей, пострадавших в результате боевых действий», опубликованная в № 4 журнала «Социальная психология и общество» за 2025 год (Ульянина и др., 2025).
В поступившей в журнал рукописи этой статьи авторами использовались два термина: жизнеспособность и резилентность, которые, судя по контексту, имеют одно и то же значение. Для краткости процитируем фрагменты резюме этой статьи: «Цель. Прояснить роль жизнеспособности семьи и индивидуальной резилентности родителей… Гипотеза. Жизнеспособность семьи и индивидуальная резилентность родителей являются психологическими ресурсами детей, способствующими успешному совладанию с трудными жизненными ситуациями… Вывод. … жизнеспособность семьи и индивидуальная резилентность родителей являются психологическими ресурсами детей дошкольного и младшего школьного возраста» (Ульянина и др., 2025, с. 127). При этом в переводе на английский язык аннотации и ключевых слов для характеристики и отдельных людей (родителей), и групп (семей) дается один и тот же термин «resilience» (соответственно: individual resilience, family resilience).
Со стороны редакции, включая и мнение главного редактора, поступило предложение либо оставить один русский термин, либо определить в статье значение каждого из двух использованных. Авторы остановились на втором предложении. В итоге термин «жизнеспособность» оставили для характеристики семьи, а термин «резилентность» – для индивидуальной характеристики родителей детей, пострадавших в результате боевых действий.
Как же аргументируют авторы это удвоение терминов? Какие (как можно было бы предположить, разные) значения вкладывают в содержание этих терминов? Обратимся к тексту статьи: «Индивидуальная резилентность понимается как способность быстрого восстановления после травмы, трагической ситуации, негативных воздействий или угроз. Вслед за Д.А. Леонтьевым (Леонтьев, 2025), – пишут авторы, – в статье использован термин-калька с английского “resilience”, так как однозначного перевода этого термина на русский язык нет: в литературе, посвященной данной проблематике, встречаются разные варианты перевода: от жизнестойкости до жизнеспособности. В отличие от индивидуальной резилентности, за термином “family resilience” закрепился устойчивый перевод – “жизнеспособность семьи”» (Ульянина и др., 2025, с. 132). Мы видим, таким образом, что авторы не дают какого-то отличного по содержанию от определения термина резилентность, когда пишут о жизнеспособности семьи. Из сказанного следует, что причиной его использования является просто некая традиция, о которой пишет Д.А. Леонтьев в статье, к которой отсылают авторы.
Для уточнения следует все же сказать, что перевод английского resilience как жизнестойкости встречается крайне редко. Это можно объяснить тем, что образованные авторы отличают термин «жизнестойкость» (hardiness) от термина «жизнеспособность» (resilience) во многом благодаря тому же Д.А. Леонтьеву, который ранее ввел в научный оборот термин «жизнестойкость» (англ. hardiness). И этот термин действительно «прижился» в русскоязычном сегменте. Зато нет недостатка в терминах-кальках с английского resilience. Как только его не пишут кириллицей! И резилентность, и резильентность, и резилие(я)нтность, и резильянс. Эти термины-кальки в больших количествах встречаются как в психологических, так и в педагогических русскоязычных текстах, причем в одном и том же значении. Д.А. Леонтьев в упомянутой выше статье предлагает ввести в оборот именно слово «резилентность», чтобы уйти от множественности переводов соответствующего английского слова, которое, как он пишет, переводят как упругость, стойкость, устойчивость, жизнеспособность, жизнестойкость. Обоснование такого предпочтения не кажется нам убедительным.
Если говорить о традиции или традициях, то следует, видимо, начать с традиции использования термина resilience в англоязычной литературе, откуда он и был заимствован отечественными психологами. Впервые термин resilience использовала М. Скойвилл в 1942 г., анализируя работу сотрудников социальных служб, вывозивших детей из английских городов в деревни, чтобы спасти от бомбежек фашистской авиации (Scoville, 1942). Позже Дж. Вэйлант в 1993 г. предложил образное сравнение resilience у людей со «свежими веточками на живом основном корне. Когда их сгибают, такие ветки изгибаются, но не ломаются, а выпрямляются обратно и продолжают расти» (Vaillant, 1993, с. 285). В этой цитате нами выделены курсивом слова, важные, с нашей точки зрения, для дальнейшего разговора.
С тех пор в англоязычной литературе не заканчиваются дискуссии о значении термина resilience. Синхронно нашей статье, нацеленной на полемику в связи с обозначенной в заголовке проблемой, в Journal of Aggression, Maltreatment & Trauma (Taylor & Francis) в 2025 г. вышел тематический номер, посвященный методологическим инновациям, этапам развития концепта resilience и его современным прочтениям. Наиболее популярные концепты resilience в психологии приравнивают его к способности: 1) противостоять негативному влиянию стрессовых факторов, 2) «восстанавливаться» после стресса и/или 3) развиваться благодаря воздействию стрессовых факторов (Hill et al., 2025). Авторы рассматривают эти три концепта resilience, утверждая, что они отражают разное содержание этого понятия. Исторически общую динамику активного научного использования на протяжении почти полувека resilience можно описать так: от понимания термина resilience как черты характера к его трактовке как динамической способности человека не только к восстановлению, но и последующему развитию – вспомним о продолжающих расти веточках Дж. Вейланта. И это принципиальное изменение в концептуализации понятия по сравнению с первоначальной его трактовкой как черты характера способно продвинуть область исследований вперед и добавить новые, ценные результаты (Hill et al., 2025). Для многих российских психологов эта принципиальная трансформация понятия от черты к процессу, произошедшая в начале XXI века, осталась незамеченной.
В отечественной психологии к сегодняшнему дню сложились две традиции перевода и, соответственно, трактовки содержания термина resilience, и вовсе не в логике использовать перевод «резилентность» для оценки характера/личности отдельного человека, а перевод «жизнеспособность» – для оценки семьи или других социальных групп (школы, организации и т.п.).
Перевод resilience как жизнеспособности в отечественной психологической литературе был предложен в начале 2000-х гг. (Makhnach, Laktionova, 2005; Махнач, 2006). Выбор этого русского слова произошел во многом благодаря работам российских философов, историков, физиологов (Б.Г. Ананьев, А.С. Ахиезер, А.А. Богданов, И.П. Павлов, О.С. Разумовский, Н.Ф. Реймерс, М.Ю. Хазов, И.И. Шмальгаузен и др.), которые подчеркивали развитие как необходимую характеристику жизни человека, либо употребляя сам термин «жизнеспособность» в близком современному его понимании, как это сделал, например, Б.Г. Ананьев, либо анализируя соответствующую феноменологию с использованием других слов (Махнач, 2012). Именно следуя работам российских ученых, А.В. Махначем и была предложена не калька с английского «резилиенс» (или какие-либо иные варианты написания этого слова), а наполненное жизненным смыслом понятие «жизнеспособность» как способность человека жить.
На конференции «Методологические и контекстуальные вызовы в изучении resilience детей» (Methodological and contextual challenges researching childhood resilience), Университет Далхузи, Галифакс, Канада (13-16.03.2003) в докладе А.В. Махнача «Проблемы изучения жизнеспособности в России» был предложен для термина resilience перевод «жизнеспособность». Позже он стал использоваться во многих отечественных психологических исследованиях как наиболее точно концептуализирующий тот подход к изучению феноменологии этого понятия, который сложился в западной психологии к началу XXI века. В этой традиции за термином «жизнеспособность» закрепилось следующее содержание: «Способность человека к преодолению неблагоприятных жизненных обстоятельств с возможностью восстанавливаться и использовать для этого все возможные внутренние и внешние ресурсы, способности к жизни во всех ее проявлениях, базирующейся на воле к жизни» (Махнач, 2012, с. 92). Если на начальном этапе становления этой традиции жизнеспособность анализировалась применительно к индивиду, то позднее были проведены исследования жизнеспособности семьи и других социальных групп. Теоретические, эмпирические и прикладные исследования понятия и феномена жизнеспособности отразились во внушительном количестве исследований. С 2014 по 2025 гг. в РИНЦ отражена 481 публикация по проблемам жизнеспособности человека, семьи, организации и т.п. Упомянем некоторые из них (Васильева, 2021; Кузьмина, 2025; Махнач, Толстых, 2018; Ступак, Капустина, 2025; Плющева, 2023). Проблемам жизнеспособности посвящены ряд защищенных в последние годы докторских диссертаций (Котовская, 2023; Лактионова, 2025; Нестерова, 2011; Паатова, 2018; Рыльская, 2014 и др.).
Другая сложившаяся в отечественной психологии традиция базируется на переводе-кальке – «резилентность» в разных вариантах написания (резильентность, резилиентность, резилиантность, резильянс, резильенс, резилиенс, резилианс и т.п.). Понятие «резилентность» становится популярным и даже модным, что и отражается в большом количестве исследований с ключевыми словами – версиями слова «резилентность». По базе РИНЦ в сопоставимый период с 2014 по 2025 гг. их насчитывается около 250.
Начиная с 2010-х гг. этот неопределяемый и как бы само собой разумеющийся термин широко распространился в педагогических науках с различными коннотациями: резилентность социальная, школьная, академическая, учительская, образовательная, психологическая, ментальная, личностная (личная), эмоциональная, культурная, экономическая, территориальная, институциональная, региональная, оперативная. С резилентностью соотнесены множество предметов исследования: технологии, методики (уровни, этапы, условия) развития, предикторы, факторы формирования, компоненты, показатели, поведение, аномалии, измерение/оценка, индекс(ы), повышение, модели, персонификация, функции, профилактический потенциал, предпосылки, экосистемы, результаты, социальная работа, бизнес, школьная администрация и даже резилиенс-гимнастика (диагностика, диета, менеджмент). Специально подчеркнем, что в рамках этой традиции речь первоначально шла о разного рода социальных и экономических системах, социальных группах и организациях (школы, системы государственного управления, города, территории), а не об отдельных индивидах. Сказанное прямо противоречит тому, что мы читаем в статье О.А. Ульяниной с соавт.: «В отличие от индивидуальной резилентности, – пишут они со ссылкой на упомянутую статью Д.А. Леонтьева, – за термином “family resilience” закрепился устойчивый перевод – “жизнеспособность семьи”» (Ульянина и др., 2025, с. 132). В своей работе Д.А. Леонтьев прямо не пишет, что следует использовать термин «резилентность» для характеристики отдельного человека, хотя из контекста статьи, посвященной проблемам копинга/совладания, посттравматического роста и т.п., ясно, что термин соотносим им именно с индивидом, а не семьей или иной социальной группой.
Но дело в данном случае даже не в том, с чем соотносить термин «резилентность», а в том, как Д.А. Леонтьев его трактует. «Понятие резилентности, – пишет он, – по сути феноменологическое, оно обозначает скорее наблюдаемый результат, чем теоретически постулируемые процессы и механизмы, поэтому оно хорошо подходит на роль обобщающего понятия, охватывающего разные аспекты и уровни сохранения и восстановления целостности. При этом если столь же обобщенное понятие совладания делает упор на процессах, разворачивающихся в соответствующей ситуации, то понятие резилентности подчеркивает результат, не уделяя большого внимания способам его достижения» (Леонтьев, 2025, с. 9). Мы выделили курсивом слова из цитаты, чтобы подчеркнуть приверженность автора к устаревшему взгляду на resilience как на фиксацию возвращения индивида к исходному состоянию. Как было отмечено выше, к началу нового века научный мир пришел к иному пониманию resilience – как термину, определяющему процессы и динамику не просто через восстановление после некоего травмирующего воздействия, но путем дальнейшего развития индивида/субъекта/личности. И в этом контексте, с нашей точки зрения, более точным является термин «жизнеспособность».
Обратимся здесь же к этимологии слов «resilience» и «жизнеспособность». Семантически resilience (от лат. re – назад, salire – прыгать/скакать) означает «отскакивать назад», что акцентирует в значении термина resilience реактивность, тогда как «жизнеспособность» подчеркивает проактивность и развитие человека, внося в содержание понятия динамичность и изменчивость (Махнач, 2012). Заметим, кстати, принципиальное различие в двухкоренных терминах «жизнестойкость» и «жизнеспособность», которые нередко путают. Обратим внимание на вторые корневые семы этих слов: они в первом случае указывают на «стоять», а во втором – на «жить», что не одно и то же. Как известно, первоначально термин resilience использовался для характеристики неживых объектов, в частности металлических конструкций, способных выдерживать нагрузки, оставаясь неизменными. Но для живого организма жизнеспособность – способность жить – означает постоянный рост, изменение, развитие.
В конце концов, выбор традиции – использовать термин «жизнеспособность» или любую из калек с английского «resilience» – дело каждого исследователя. Неточность понимания содержания и, соответственно, применения понятия «резилентность» может, однако, приводить к неожиданным следствиям. Например, один из авторов объясняет «резильентность» через понятие «жизнеспособность», что еще больше усложняет понимание сути как первого, так и второго понятия: «Резильентность отражает жизнеспособность субъекта в условиях возникающих затруднений, готовность преодолевать препятствия, способность противостоять препятствиям на пути достижения цели» (Райхельгауз, 2020, с. 33).
Проблема, с нашей точки зрения, особенно остро встает в том случае, когда оба эти термина использованы в одной и той же публикации, что и имеет место в статье О.А. Ульяниной с соавт. (2025). Думается, одной из причин этой «встречи» является использование двух методик, одна из которых имеет название «Шкала оценки жизнеспособности семьи» (FRAS-RII) (Гусарова и др., 2024) и применяется для оценки семьи, а вторая – «Краткая шкала резилентности» (Маркова и др., 2022) – для оценки каждого из родителей ребенка, пережившего травматический опыт.
На вопросе использования в исследованиях методик психодиагностики жизнеспособности/резилентности стоит остановиться отдельно. Подавляющее большинство русскоязычных методик представляют собой адаптацию зарубежных опросников. В оригинале все они были направлены на диагностику resilience у детей, подростков, взрослых, семей, групп и коллективов. Вместе с тем в процессе перевода и адаптации какие-то из них рассматриваются авторами этих адаптаций направленными на диагностику жизнеспособности, а какие-то – резилентности. При этом никакого объяснения выбора того или иного термина обычно не приводится. Важный момент состоит в том, что оригиналы переводимых методик были взяты из исследований, проведенных в разных теоретических контекстах и на разных временных этапах разработки концепта resilience.
Среди тестов, созданных для измерения resilience и использующих в названии слова «резилентность» или «устойчивость», валидизацию на российской выборке прошли немногие: «Краткая шкала резилентности» (Brief Resilience Scale, BRS) Б. Смита и его коллег (Маркова и др., 2022), краткий вариант опросника «Шкала оценки резильентности» К. Коннор и Дж. Дэвидсона (10-item Connor–Davidson Resilience Scale) (Nartova-Bochaver et al., 2021). Была также переведена на русский язык «The Ego Resiliency Scale Revised; ER89-R», названная «Шкалой устойчивости личности» (Denovan et al., 2022). Все эти методики в оригинале были созданы во времена, когда resilience рассматривалась как черта личности.
Методика «The Academic Resilience Scale; ARS-30» С. Кэссиди была валидизирована дважды, в одном случае получив название «Шкала академической резильентности» (Звягинцев, 2021), в другом – «Шкала академической жизнеспособности» (Постылякова, 2021). Ряд переводных методик содержат в названии слово «жизнеспособность»: «Шкала факторов жизнеспособности» (Куфтяк, 2017), тест «Жизнеспособность детей и молодежи» (Лактионова, Махнач, 2007).
Наконец, в последние годы российскими психологами были разработаны оригинальные авторские методики диагностики жизнеспособности: методика «Жизнеспособность личности» (Нестерова, 2017), «Тест жизнеспособности человека» (Рыльская, 2016), методика «Жизнеспособность специалиста экстремальной профессии» (Котовская, 2023), тест «Жизнеспособность взрослого человека» (Махнач, 2012). Во всех этих методиках термин «жизнеспособность» использован не случайно, а с опорой на современное его понимание как способности жить, развиваться, несмотря на неблагоприятные обстоятельства. Кстати, ничего подобного в традиции использования «резилентности» сделано не было.
Подводя краткий итог, еще раз акцентируем нашу позицию: мы считаем целесообразным на современном этапе научной разработки проблематики жизнеспособности/резилентности использовать первый из этих терминов не только как более теоретически проработанный, но и как идущий в русле мировой тенденции трактовки термина resilience. Идею соотносить резилентность с индивидом/субъектом/личностью, а жизнеспособность – с семьей или иными социальными группами полагаем теоретически необоснованной, непродуктивной и даже вредной. Почему бы не договориться о едином русском термине, как это произошло с термином «жизнестойкость»? Никому же в голову не приходит использовать кальку этого понятия с английского – «хардинесность» или «хардинес»: хардинесность личности, проявление хардинеса в семейной жизни!
Считаем также важным подчеркнуть необходимость серьезного подхода к выбору исследовательского инструментария с учетом сказанного выше о содержании терминов «жизнеспособность» и «резилентность». Имеющиеся методики не только по-разному называются, но и оценивают разное. Если англоязычные оригинальные методики оценки resilience как свойства характера/личности были разработаны до 2000-х гг. (а именно такие методики легли в основу адаптации их для русскоязычной выборки со словом «резилентность» в названии), то они и нацелены на диагностику resilience/резилентности как черты личности. Те методики, которые были созданы уже в новом веке как зарубежными, так и отечественными исследователями, в особенности специально разработанные для изучения жизнеспособности, направлены на оценку resilience/жизнеспособности не как черты личности, а как значительно более широко понимаемого социально-психологического феномена.