Всемирное время Выготского

37
Иллюстрация к новости

В будущем обществе психология действительно будет наукой о новом человеке… Но и эта наука о новом человеке будет все же психологией; мы теперь держим у себя в руках нить от нее. Нужды нет, что эта психология будет так же мало походить на нынешнюю, как — по словам Спинозы — созвездие Пса походит на собаку, лающее животное (Этика, теорема 17, Схолия).

Л.С. Выготский

Что мы ищем в Выготском?

17 ноября 2026 года психологический мир отмечает 130-летие Льва Семеновича Выготского. И в этот же день в Москве открывается межвузовский форум «Время Л.С. Выготского: от фундаментальной теории к современной практике». Не по московскому времени, а по всемирному.

В этом нет преувеличения: среди отечественных психологов Выготский, возможно, — единственное имя такого мирового масштаба, которое поныне остается действующим лицом новейшей истории психологии. Известно пророчество Владимира Петровича Зинченко, относящееся к 1990-м годам: двум психологам XX века зарезервировано место в XXI — Льву Выготскому и Жану Пиаже (его 130-летие также отмечается в этом году). Оно сбылось.

В отличие от представителей отечественных естественных и точных наук, нашим гуманитариям куда меньше «повезло» со всемирным признанием. Их можно пересчитать по пальцам: литературовед и мыслитель Михаил Бахтин, во многом благодаря неувядающему интересу к Достоевскому, которого он заново открыл мыслящему человечеству через идею диалога; философ и классический филолог Алексей Лосев, «уникальный русский мудрец» (по определению одной итальянской энциклопедии), превративший античность в «объяснительный принцип» самосознания культуры XX века; филолог и фольклорист Владимир Пропп, в котором еще в 1960-х годах на Западе увидели предтечу структурализма, придавшего ему черты историзма; литературовед, семиотик, историк и мыслитель Юрий Лотман, создатель концепции семиосферы и ее порождающих свойств; филолог и историк культуры Юрий Кнорозов, расшифровавший письменность майя и воссоздавший картину мира, которая за ней предстает; наконец, Лев Выготский. Список, конечно, не претендует на полноту, но без этих имен трудно представить новую и новейшую гуманитарную мысль.

Имя Выготского известно во всех странах и на всех континентах, где занимаются психологией. Его не просто переиздают, цитируют и изучают в университетах. Возникают национальные общества Выготского (в России такого до сих пор нет), создаются «выготскианские» (Vygotskian) коллаборации — не только в науке, но и в образовании, других сферах социальной практики и даже в общественных движениях. В наследии Выготского через 92 года после его ухода усматривают современный тип мышления в психологии, а теперь все чаще и в гуманитарном знании в целом. И каждый видит в нем «свое»: кто — марксиста, кто — наследника культуры Серебряного века, кто — модерниста, кто — постмодерниста, кто — конструктивиста, кто — «деятельностника»[i]. Многие из этих оценок вызывают справедливую критику; некоторые сводятся к плохо осмысленным словам. Но симптоматично само стремление к идентификации — поиск у Выготского того, что у ищущего уже есть или чего, напротив, ему недостает, чтобы найти себя в науке. Выготский нужен сегодня, чтобы понять, что творится в этом «сегодня», как его ни называй. И что может случиться с человеком и человечеством завтра. С нами — в том числе с нами как психологами.

Что касается интереса к детищу Выготского — культурно-исторической психологии, то в мире он значительно вырос по сравнению с XX веком. Ее идеи реализуются в самых разных областях: от образования (в котором интерес к ним сохранялся традиционно) до социальной работы, медицины, психотерапии, психологического и организационного консультирования и эргономики. Вот документированная статистика: за 2005–2024 годы среди стран БРИКС+ наибольшее число публикаций по культурно-исторической психологии зафиксировано в Бразилии — 488, России — 479, Южно-Африканской Республике — 173, Китае — 110, Иране — 88. Следом идут Индонезия, Индия и ОАЭ, хотя их показатели значительно ниже [10]. Среди стран за пределами БРИКС+ лидируют США — 774 публикации.

Только в Бразилии выявлены 154 исследовательские группы, развивающие идеи культурно-исторической психологии. Из них 140 действуют в государственных образовательных учреждениях, что свидетельствует о значительной роли государственного сектора в поддержке исследований этого направления [6].

Этот интерес поддерживается особым обстоятельством, которое одновременно побуждает развивать культурно-историческую психологию.

Человек Возрождения

В своей истории человечество пережило как минимум два Ренессанса (на самом деле их было больше). Да и само разделение в значительной мере условно.

О первом мы знаем еще из школьных учебников истории. Его ключевой мотив — утверждение человека в качестве универсального преобразователя мира. Второй Ренессанс пришелся примерно на первую треть XX века. Его смыслообразующая идея — преобразование самого человека.

Оба Ренессанса протекали на изломах истории, порой в суровых и даже жестоких обстоятельствах. Их не стоит романтизировать. Да, в ценностном фокусе Возрождения — Человек в ореоле расцвета наук и искусств. Но он же — и на костре на римской площади Цветов в лице Джордано Бруно (1600 год — рубеж эпохи Возрождения!). Это время Итальянских войн с участием многих европейских государств, одной из самых длительных междоусобиц — тридцатилетнего противостояния Алой и Белой роз в Англии, начала колонизации мира и т. д. Трагедии «возрожденца» Шекспира содержат такую галерею злодеев, которой могло бы позавидовать само мрачное Средневековье. Может быть, потому, что Средневековье не усматривало в злодействе и зле той трагедии, которую увидел Шекспир.

История второго Ренессанса теснейшим образом переплетена с Первой мировой войной. Более того, как ни парадоксально, Серебряный век русской культуры, различные формы европейского модернизма в искусстве, становление психоанализа, революции в физике (рождение квантовой механики и общей теории относительности) и… Октябрьская революция — феномены одного исторического круга событий. «Над нами варварское небо, и все-таки мы эллины», — напишет в 1918 году О. Мандельштам. У каждого Ренессанса, как водится, были свои титаны. К титанам второго Ренессанса, несомненно, принадлежал Л.С. Выготский, заявивший о себе в этом качестве уже как автор диссертации «Психология искусства» (1925) на соискание должности старшего научного сотрудника (тогда существовала такая форма; ученые степени вновь введут лишь в следующем десятилетии, хотя диссертацию Выготского иногда ошибочно называют докторской).

В этом Ренессансе особую ценность приобретает выразительность, самовыражение, порой демонстративность. «Творческая кухня» не менее (а порой и более) важна, чем «блюдо» — произведение, результат творчества. П.А. Флоренский проницательно оценивает русское футуристическое движение: «Как выступили футуристы - это было главным. Мысли, давно продуманные языковедами, психологами и словесниками в тиши кабинетов, подобились инфекции в запаянных колбочках. Умы иммунизированные остались холодными, хотя и общались с острейшим из ферментов духа... Когда речь была понята футуристами как речетворчество и в слове они ощутили энергию жизни, тогда, опьяненные вновь обретенным даром, они заголосили, забормотали, запели... Подлив кипятка и дерзостей к таящему снегу общественной мысли, они подогрели последнюю на несколько градусов. Дурачась и озорничая, они одержали победу, и прежде всего труднейшую: заставили к себе прислушаться» (курсив мой. — В.К.) [9, с. 171–173]. Да, речь о работе самосознания, о создании почвы для такой рефлексии, которая не под силу холодным, «иммунизированным» академическим умам в ситуации радикального изменения хода истории, когда на передний план выступает ее субъект.

Выготский жил именно в это время и был одним из тех, кто творил его.

Второй Ренессанс — это поиск нового человека. Кто-то предлагал создать его, сконструировать, отлить в образе борца за «светлое будущее», а то и «вывести» в экспериментальных пробирках, как предлагали и пытались делать некоторые биологи. О новом человеке пишет и Выготский. Но для него это человек на переломе истории, порой болезненно проходящем через личную биографию, — человек, самостоятельно ищущий путь к свободе: «Свобода — центральная проблема всей психологии». Даже в поведении — ведущий себя, а не ведомый импульсами, вызовами, как сказали бы сегодня, неподконтрольными сотканному из смыслов сознанию, на которые остается лишь «ответить» набором социально одобряемых реакций. В «Историческом смысле психологического кризиса» рефреном звучит мысль: объективная, научная психология возможна лишь в исторически переломных условиях, когда и рождается личность с ее неотъемлемым атрибутом — свободой, как позднее скажет Э.В. Ильенков. Личность — она же «новый человек». «Прыжок из царства необходимости в царство свободы» неизбежно поставит на очередь вопрос об овладении нашим собственным существом, о подчинении его себе [2, с. 436].

Но ведь и в онтогенезе мы сталкиваемся с тем же самым, только исторический излом сменяется кризисом развития. А если кризис развития совпадает с историческим изломом? Тем более если это совпадение не случайно? Именно таким совпадением было отмечено время Выготского, и именно его мы воочию наблюдаем сегодня. Отсюда и вопрос А.Н. Леонтьева: сколько раз рождается личность? Даже в условиях самого стабильного общества. А значит, бывает ли «не новый» человек?

Новое время создает нового человека или новый человек — новое время? Пресловутый вопрос о курице и яйце. В яйце уже вся курица — только в возможности. Но какой она станет, когда вылупится и вырастет, какое яйцо снесет, можно догадываться лишь примерно. А если произойдет непредсказуемая мутация? «Даже здесь не существует, Постум, правил» (Бродский).

С человеком все гораздо сложнее. Зона ближайшего развития… Формально понятый Выготский наводит на мысль: то, что ребенок делал вместе со взрослым, позднее он делает самостоятельно. Но взрослый-то уже знает, как. И мы «проектируем ЗБР». Но при чем тут развитие? А ведь именно о нем, и только о нем, Выготский. Интрапсихическая форма действия — не свернутая калька с интерпсихической. Самостоятельное действие как свободное наполнено особым содержанием. Да и его результатами постоянно пополняется интерпсихическая сфера, которая не может оставаться неизменной по мере развития интрапсихической. Об этом хорошо знают психологи, занимающиеся организационным развитием, вдумчивые психологи развития и образования и мастера-педагоги школы развивающего обучения. Внучка Выготского, выдающийся детский и педагогический психолог Елена Евгеньевна Кравцова, повторяла: дело не в «нахождении» в ЗБР, а в поиске способов изменения ее границ самим ребенком. При участии взрослого, который должен отказаться от иллюзии всезнающего проектировщика! Она же вводила понятие зоны потенциального (дальнего) развития (А.Г. Асмолов — зоны вариативного развития). Только тогда — по Выготскому, а не в соответствии с педагогическими иллюзиями взрослых — получится «обучение, ориентированное на ЗБР».

Психология занимается только новым, возможным, «грядущим» (Т.Ю. Базаров) человеком.

«Сеять очи» — предназначение культуры

В своем замечательном, возможно, одном из лучших текстов о Л.С. Выготском Ольга Александровна Седакова — филолог, мыслитель, поэт — вспоминает образ хлебниковского «сеятеля очей»:

И с ужасом

Я понял, что я никем не видим,

Что нужно сеять очи,

Что должен сеятель очей идти.

Интересно, что в конспекте одной из лекций 1932 года Выготский делает пометку: «Хлебников. Смыслы» [4, с. 336].

«Сеять очи» — предназначение культуры. Чтобы не просто узнавать видимое, уже известное, а предвидеть невидимое в неожиданных чертах, всполохах видимого. А невидимое зависит и от самого видящего, которого еще нет. И неясно, будет ли он. Культура творит глаза, способные предвидеть и благодаря этому видеть. В образе «третьего глаза», которым наделен каждый, кто живет в культуре, — воображения. Это и есть «оптика культуры». «Видимое поле» засеивается семенами — очами «смыслового» — и тем самым «окультуривается».

Философ, востоковед и филолог А.М. Пятигорский рассказывал в своей лекции буддийскую притчу. Ученик дзэн обращается к наставнику и говорит ему: «Учитель, я читал мантры ровно так, как читали их Вы, и даже пытался соизмерять свое дыхание с тем ритмом, с которым вдыхали и выдыхали воздух при чтении Вы. Я постился, постился год, как Вы и сказали. А просветление все никак не наступает». На что мастер ответил: «А ты не так читал. А ты не так постился». «А как?» – удивился ученик. Мастер ответил: «Когда ты об этом узнаешь, ты уже будешь не ты». А мы в стремительном XXI веке рассуждаем, какими компетенциями должен обладать в ближайшие годы работник, называя это чудовищным, корежащим русский язык термином «компетентностный подход». Когда человек, как дзеновский ученик, еще не видит себя – зато «видят» специалисты по рынку труда, работодатели и чиновники. Но не целина культуры.

Ольга Седакова пишет: «В истории вражды других героев пьесы с Гамлетом (и в недоумении «реалистической» критики по поводу его поведения) и можно, вероятно, обнаружить ключ к вечной вражде того, что обыкновенно называется «жизнью», с тем, что называется «искусством». Это вражда завершенного, бывшего, неоспоримо и всеми видимого, очевидного – с возможным, рождающимся и невидимым. Творчество невидимо как будущее. Творчество понимается у Выготского не как один из видов специализированной деятельности человека (изготовление эстетических вещей) – но как общая антропологическая альтернатива человеку, обреченному на собственную наличную данность, на «возможное для него». Это значит: на внутреннюю жизнь, сведенную к рефлексам и реакциям на разнообразные агрессии внешней среды и «ранние травмы». На рост личности, который кончается по существу в раннем детстве.

Тема искусства и тема Выготского – человек возможный. С определенной, едва ли не общепринятой позиции это значит – человек невозможный» [8, с. 277].

Но человек, создавший искусство, не может уже быть и в жизни таким, каким был прежде. Даже если ему не знаком «Гамлет». Тогда и в Гамлете он признает себя возможным-невозможным.

Выготский разводил понятия «видимого» и «смыслового» поля. Но подчеркивал, что «вид предмета осмысливается значением». Иначе предмет останется видимостью.

А Гамлет был тем самым «новым человеком», который волновал Выготского всю жизнь. И психология искусства была для него ключом к психологии человека, к рождению и генезису человеческого переживания. Хотя в «Психологии искусства» оно еще именуется, в угоду времени, «эстетической реакцией», это тот случай, когда не стоит цепляться к словам — тем более к словам гения. Гений ведь выразитель эпохи и в ее заоблачных взлетах, и в ее ограничениях, которые очень часто проступают в языке.

Гамлет, правда, сдался: встав на путь зла и пытаясь бороться со злом, он сдался старому миру, из которого мечтал вырваться. Но именно в этом, а не в самой череде убийств Шекспир и видит трагедию. Трагедию где-то зрячего, а где-то слепого внутреннего мира Гамлета. Очи были засеяны, но взошли лишь отдельными ростками.

В любимовской постановке «Гамлета» на Таганке художник Давид Боровский нашел удивительное решение: героем, по сути, становится приспущенный занавес. В центре — Гамлет-Высоцкий. Справа — друзья, слева — могильщики. И вдруг занавес начинает бешено носиться туда-сюда. Я был тогда школьником, но буквально почувствовал этот ветер, бурю драматической страсти: «Быть — не быть, быть — не быть». В итоге занавес останавливается над могильщиками. Не быть, а ведь хотелось быть. И вопроса уже нет. Символично, но однажды этот занавес упал (если не ошибаюсь, на репетиции). К счастью, никто не пострадал, а Высоцкий упомянул этот эпизод в песне.

Когда Выготского увезли в санаторий «Серебряный Бор», откуда ему уже не суждено было вернуться живым, он взял с собой только одну книгу — любимого с юности «Гамлета».

Техника машины времени

Машина времени существует, и очень давно. Это искусство. У вас еще не возникло чувство, страсть, эмоция, переживание — предположим, вы влюбились. Но вы еще не родились, чтобы влюбиться. Могут пройти века до вашего рождения. А ваше чувство уже осмыслили до вас; ваше переживание пережили сотни, тысячи, миллионы людей, но каждый — как неповторимое, непередаваемое свое. Благодаря поэту. А мы удивляемся дальновидности некоторых научных прозрений и поражаемся техническим изобретениям, на века обогнавшим свое время.

Влюбитесь ли, полюбите ли вы без Шекспира? Разумеется. За вас никто не влюбится и не полюбит. Осознаете ли, что любите, «как сорок тысяч братьев»? Нет. А если осознаете, значит, вы поэт, и можете признаться всем этим братьям в своей любви к одной сестре. Чтобы каждый осознал свою любовь – к своей единственной. «Сорок тысяч» - это не о массовости, а об уникальной силе и адресации чувства.

Нас пыл сердечный рано мучит,

И говорит Шатобриан:

Любви нас не природа учит,

А первый пакостный роман —

Мы алчем жизнь узнать заранее

И узнаем её в романе…

А узнаем, в итоге, себя.

Это из «болтовни с читателем», как называл Пушкин роман «Евгений Онегин». Но «Евгений Онегин» и состоит из этой «болтовни», в которой смысл сплетает действие. И на языке этой «болтовни» в итоге напишется «энциклопедия русской жизни».

Это и есть та самая «общественная техника чувств», в которой Выготский усматривал природу искусства. Техника «узнавания заранее» того, что станет сокровенным; техника узнавания себя — хотя случилось это не с тобой. Техника машины времени.

Кстати, как напоминал Мартин Хайдеггер, слово «техника» восходит к древнегреческому τέχνη — «искусство», «мастерство».

Зарубка на дереве — знак или символ? Как указание направления выхода из леса — знак. Как спасение — символ. Символ победы над «лешим», который «водил», над роковым стечением обстоятельств, над силой, которая выше человеческих сил. Помощь заблудившегося становится подарком победителя тому, кто еще не заплутал, даже не вошел в лес. Символ содействия, соучастия, о котором не просили. Не персонального, а «общего спасения», когда спасать еще, вроде бы, некого. Зарубка — символ-знак — ждет заблудшего еще до того, как он заблудится. Как роман или стихотворение, которые еще не прочитали, как музыка, которую только предстоит услышать…

Знак имеет общепринятое значение; символ наполнен смыслом с поправкой на обстоятельства, которые предстоит преодолеть, и на содействие в их преодолении (ср. образ античного Героя у А.Ф. Лосева). Знак — для повседневности, символ — для события. Символ — это знак необыденности, которого не знает семиотика. И Выготский выходит за рамки семиотического подхода, который на его веку только складывался.

Что изучал Выготский? В «Психологии искусства» — прежде всего символы (как и Кассирер в «Философии символических форм»). В психологии развития — в основном знаковое опосредствование. Символическим опосредствованием позднее начала заниматься школа ученика Выготского А.В. Запорожца и Л.А. Венгера (последователи Венгера делали это особенно предметно).

Но потому это и удалось сделать так глубоко, что раньше Выготский, на материале художественного творчества, судьбы произведения — источника высокого переживания, разгадал тайну символической «общественной техники чувств» на каждый день.

И приоткрыл природу дара не только художественного, но и любого другого предвидения, механизм работы «внутренней машины времени».

Открытие теоретической психологии на территории искусства

Руководителем дипломной работы Л.С. Выготского «Трагедия о Гамлете, принце Датском У. Шекспира», написанной в Московском городском народном университете имени А.Л. Шанявского, был Юлий Исаевич Айхенвальд (1872–1928) — литературовед и критик. Текст работы Выготский в целом завершил в 1915 году, но после окончания университета дорабатывал в 1916-м в Гомеле. О нем произнесет свои знаменитые слова классик отечественного шекспироведения А.А. Аникст: «Последние 60 лет своей жизни я занимаюсь Шекспиром. Когда я впервые взял в руки работу Выготского о Гамлете, я понял, что написавший ее 19-летний юноша — гений». То есть первым назовет Выготского гением не психолог, а литературовед. Много лет спустя эта работа будет приложена ко второму изданию «Психологии искусства» (М., 1968), снабженному комментарием Вяч. Вс. Иванова.

Влияние Айхенвальда прослеживается во всем строе зрелых идей Выготского. И если уж был у Выготского Учитель (помимо Спинозы), то не в среде психологов. Выготский открыл свою теоретическую психологию на территории искусства — территории человеческой свободы, о которой, повторюсь, в своих записных книжках писал как о «центральной проблеме психологии». Он всегда удерживался в том, что М.М. Бахтин назовет позицией вненаходимости, даже разворачивая собственно психологические сюжеты: от детерминации психического развития человека до дефектологических, патопсихологических и психотехнических тем. Он работал не на пограничье специализаций, а над их границами. За специальными психологическими вопросами для него стояли вопросы Гамлета. За развитием — Судьба человека, как он писал своей сотруднице Р.Е. Левиной. А это поле философии, искусства, в конечном счете — поле жизни, которое не умещается в стенах психологической лаборатории. И раздвинуть эти стены, впустить в них жизнь можно, лишь найдя точку опоры, в том числе в искусстве. Но и искусство нужно понять иначе.

Во вступительном слове к сборнику «Силуэты русских писателей» (1910) Ю.И. Айхенвальд отмечает:

«Художник только усиливает и углубляет то, что свойственно всем людям. Мы все чувствуем себя творцами, зачинателями своих поступков, деятелями своих дел. Детерминисты считают это иллюзией, но характерна ведь и самая возможность иллюзии, и знаменательно, что мы находимся в ее вечном плену. Мы себе приписываем почин. Душа - это действенность. Никогда не отдыхая, perpetuum mobile, даже в часы сна не разрешая себе абсолютного отпуска, она беспрерывно совершает какое-то дело и ни на минуту не остается пассивной. Ничего бы она не переживала, ни одно, самое элементарное ощущение не приходило бы в нее из мира внешнего, если бы она сама не шла ему навстречу всей своей энергией. И вот, эта врожденная и безостановочная действенность ее уже предрасполагает к искусству. Самая психика наша имеет природу эстетическую. Человек - прирожденный художник. И кто не талантлив, кто не оригинален в сновидениях своих? Предоставленная самой себе, личность творит - почему же в самостоятельности мы будем отказывать художнику, этой личности по преимуществу?

Но если так, если прообразом эстетического творчества является нормальная психика вообще, то ясно, что установить законы первого можно лишь постольку, поскольку нам будут известны законы последней. Мы становимся лицом к лицу с психологией. Не в ней ли ключ, которым откроется тайна искусства, загадочная сокровищница слова? (курсив мой. – В.К.)» [1, с. 9].

Если это и манифест «психологизма» в искусстве, то в его основе — установка на встречное движение, на «эстетизацию» психологии, когда душа идет навстречу прекрасному уже для того, чтобы возникло элементарное ощущение. По сути, о том же говорил Кант применительно к познанию: «Что воображение есть необходимая составная часть самого восприятия, об этом, конечно, не думал еще ни один психолог» [5]. Это из «Критики чистого разума», хотя из более поздних изданий Кант эту выразительную формулировку, к сожалению, изъял. «Эстетикой» он называл теорию чувственности, а разум связывал с нравственностью — через то же воображение (см. «Критику способности суждения»). Здесь заложен совершенно иной взгляд на предмет психологии!

Выготский «обернул» формулу Айхенвальда, увидев в тайне искусства ключ к психологии человека, к пониманию природы его психики, которая действительно является «эстетической».

Среди вольнослушателей Университета имени Альфонса Шанявского был и С.А. Есенин. Он посещал преимущественно лекции по литературоведению, пропуская остальные, и проучился всего полтора года, хотя в документах в графе «Образование» писал: «Высшее». Примечательно, что Есенин и Выготский посещали один университет в одно время, хотя сведений об их личных контактах нет (в отличие от более поздних пересечений Выготского с другим поэтом Серебряного века — О.Э. Мандельштамом). Тем не менее в Российском государственном гуманитарном университете, часть корпусов которого располагается в здании бывшего Университета имени Шанявского, есть и Есенинская аудитория, и аудитория имени Л.С. Выготского, а у входа в Центральную аудиторию, где оба слушали лекции, к 120-летию Выготского установлена мемориальная доска.

Что касается диссертации 1925 года, впервые изданной в виде книги «Психология искусства» в 1965-м, то в ней — не ранний, «пробный», «черновой» Выготский. А «замковый», или «ключевой», — в отношении всего, что он сделал потом. Д.Б. Эльконин это понял и сформулировал одним из первых на конференции по Выготскому в начале 1980-х годов, когда произнес: «Психология искусства» задала образ «неклассической психологии». Точнее, сформулировал чуть раньше — в виде тезисов, опубликованных к этой конференции.

И принципиальная методологическая отсылка Выготского в «Историческом смысле психологического кризиса»: «Я изучал не басни, не трагедии и еще меньше данную басню и данную трагедию...» [2, с. 305]. Она о другом, но достаточно выразительна. А в «Психологии искусства» эта мысль продолжается так: «Я изучал в них (баснях и трагедиях. — В.К.) то, что составляет основу всего искусства, — природу и механизм эстетической реакции. Я опирался на общие элементы формы и материала, которые присущи всякому искусству» [3, с. 236].

«Психология искусства» коротко замкнута на «Учение об эмоциях»: условный старт — на условный финал. Но в ней — смысловые ключи к многочисленным «таинственным» кодовым замкам в «Мышлении и речи» (а это запутанный узел всего творчества Выготского). Как и ко всему тому, что ни для кого не секрет и даже стало хрестоматийным: в цикле работ по психологии развития, дефектологии, патопсихологии, психотехнике. Их еще предстоит перечитать, доосмыслить с позиций «Психологии искусства» и ее методологии, из которой выросла культурно-историческая теория в целом.

Человеческие чувства, эмоции, переживания, страсти, аффекты (здесь можно не различать эти явления, хотя в специальном психологическом ракурсе их различение необходимо) имеют свою историю. Как и все «человеческое в человеке». По Выготскому, искусство — это исторически развивающаяся «техника чувств». Не только в смысле сохранения и передачи их образцов в виде книг, картин, скульптуры, музыки от поколения к поколению. Иначе это была бы просто экспозиция, «музей» переживаний. Пьер Жане, к которому Выготский близок в ряде идей, так и говорил про культуру: это система «психологических окаменелостей». И совсем не случайно предпочитал изучать память. Жане — «археолог» в психологии, который всматривался в прошлое. Выготский, напротив, заглядывал в будущее. Он в психологии — «футуролог». Выготский тоже исследовал память, но сначала разобрался в том, как в искусстве, в культуре в целом оформляется творческий потенциал человека и его «психологическая основа» — воображение.

А воображение и творчество откликаются на запрос осмыслить, переработать, преобразовать опыт переживания. Свой и чужой одновременно. И поделиться им с другими. Так и поступает художник, даря свою уникальную — преобразованную в произведении — эмоцию другим людям. «Язык воображения», становясь языком искусства, превращается в общепонятный. Возможно, на нем говорит внутренняя речь Л.С. Выготского.

Конечно, работу воображения художника подхватывает мысль, помогая «немую боль в слова облечь — ту боль, что скрытно временами и встарь теснила нам сердца» (А. Твардовский). Иначе боль так и останется внутри, вызывая участие разве что у ближайшего окружения. А эмоцию художника могут принять в дар миллионы людей — и через сто, и через двести, и через тысячу лет. Потому что искусство — это предчувствие чувств людей, которые порой еще не родились. Которым только предстоит родиться, чтобы радоваться и страдать, любить и ненавидеть, очаровываться и разочаровываться, вдохновляться и выдыхаться, гореть и выгорать (эмоционально)… Жить, проживать, переживать.

За каждого проделать это художник, конечно, не может и не должен. Он может лишь сблизить людей, далеких друг от друга в пространстве и времени, силой и глубиной своего переживания «по законам произведения». А это предполагает очищение души (катарсис) от всего мелочного, суетного, локального, на что она иногда целиком разменивает себя, так и не собравшись в неповторимое целое. Или придать мелочам тот смысл, благодаря которому они приобретают значение в составе этого целого. Кто с порога знает, что мелочь, а что не мелочь? А искусство — не «нравоучебник» с перечнем готовых ответов в конце. Художник силой воображения лишь приоткрывает людям друг друга и их самих — в отношении друг к другу — через произведение, которое объединяет гораздо больше жизней и судеб, чем те, что принадлежат его героям. Точно так же, как наука приоткрывает людям мир несоизмеримо масштабнее, чем тот, что она воссоздает в своих понятиях и описаниях. Культивируя способность мыслить вообще.

А вот мысль, вполне в духе Выготского, которая принадлежит А.М. Пятигорскому (он относился Выготскому, мягко говоря, без особой любви, правда, лукаво, с обворожительной улыбкой оговаривался: ругаю только того, кого люблю – вот и разберитесь): «Иногда мне кажется, что, говоря о любви, мы часто забываем, что разговор-то, собственно, не о любви, а об отношении к любви, о разговоре о любви. Это прежде всего относится к Англии, стране долгих, неторопливых разговоров обо всем. Здесь очень любят все объяснять. Один врач недавно объявил, что упадок любви в Англии объясняется крайне нездоровым режимом жизни мужчин среднего класса и чрезмерным потреблением ими алкогольных напитков. Хорошо, не будем больше так много пить. Известный психосоциолог объясняет «эмоциональное оскудение» англичан их чрезмерной зависимостью от современных электронных технологий и средств массовой коммуникации. Гораздо интереснее догадка одного весьма известного современного британского поэта о том, что в обществе за последние полвека произошло довольно резкое понижение культуры выражения чувств, – любовь теряет свое оружие, Купидон лишается стрел. «Любовь, – утверждает он, – это то, что о ней говорят, пишут и поют. Возьмите самое замечательное стихотворение Роберта Бёрнса о любви. “Я люблю тебя как красную, красную розу”. Здесь роза – это выражение любви. Если бы Бёрнс не знал, что любит свою возлюбленную как “красную, красную розу”, то он бы и не любил ее так, как он ее любил». Иначе говоря, слова о любви – это искусство, без которого любви, как мы ее знаем, нет. То, что мы называем «бытовым» или «обыденным» – вплоть до самых элементарных психических реакций, – остается самим собой, поддерживается на своем элементарном уровне только благодаря тому, что «держит» его сверху: культуре поведения, культуре выражения чувств, интеллектуальной культуре (курсив мой. – В.К.)» [7, с. 38].

Это чистейший повтор центральной мысли Выготского — другими словами!

Для Выготского идеальное во всем существует до реального, развитое — до развивающегося. Иначе человеческую психологию, в отличие от психологии животной, не понять.

Вот как он разъясняет генетический парадокс: почему грамматика с самого начала тянет вверх первые слова ребенка? Не в силу же врожденности грамматических форм или простого подражания. Открываем его «Записные книжки»:

«Значение взаимодействия с идеальной формой в детском развитии: а) особенность детского развития, которой не может быть ни в одном другом типе развития; b) меняет все понимание роли среды в развитии - не внешние влияния, а источник развития; ребенок часть среды; с) движущие силы развития в этом несоответствии - это основные противоречия детского развития - идеальной и генетической (развивающейся формы); d) в развитии эмбриона результат (идеальная форма) преформиров эволюции - ее нет вовсе, она в конце; в детском развитии есть реальное взаимодействие с ней; е) что значит, что идеальная форма взаимодействует с генетической: последняя относится к первой, как часть к целому, как клетка к ткани: ср. однословное предложение ребенка есть часть диалога с идеальной речью матери, т. е. реально оно есть часть целого, в котором есть грамматизация и другие особенности, с которыми реально сталкивается детская речь. Итак: не извне в три года вносится грамматика в детскую речь, а с самого начала грамматика тянет вверх первые слова ребенка» [4, с. 228].

Следует добавить, что этот диалог происходит внутри одного полисубъекта — психической общности «дитя — мама», которую Л.С. Выготский назовет «пра-мы». Следовательно, это внутренний диалог, в котором невозможно разорвать «интериоризацию» и «экстериоризацию».

Грамматика тянет первые слова, а искусство — чувства. Поначалу — в виде материнской песни, материнской речи, содержащей элементы ладотональной экспрессии.

Человек никогда не рождается в естественной акустической среде. Она всегда звучит значимыми голосами других. Прежде всего — материнским голосом. Человеческое звукопорождение (в том числе и прежде всего крик младенца, равно как и музыка у Поля Валери) — преодоление энтропии шумов. Язык и речь не способны на это, пока не станут «голосом». Голос, музыка, материнская песня как отклик на младенческий крик — раньше речи!

Национальный язык остается человеческим и человечным настолько, насколько материнская песня, спетая на этом языке, отзывается на плач ребенка. Тогда язык становится по-настоящему родным. Еще до знания и понимания — в переводе на первозданные эмоции. Результат этого «перевода» — рождение смутных, но уже ключевых смыслов. Только став родным, предельно личным и запредельно универсальным одновременно, язык приобретает для ребенка характер национального.

Материнская песня, материнская речь (производная материнской песни, прежде всего колыбельной), обращенная к единственному человеку — дитя, как бы выхватывает его из захлестывающего шумового безмолвия. И тем самым индивидуализирует. Защищает от хаоса шумов уши и душу. Поэтому мамам так важно петь. Да и остальным — чтобы научиться говорить по-человечески.

В поэзии тоже проделывается путь от неоформленного, невнятного «гула внутри» к тому, что достойно произнесения «во весь голос». Великий поэт Маяковский, писавший об этом, очень внимательно прислушивался к этому гулу, обычно прохаживаясь по комнате.

Предчувствие чувств (вместо заключения)

Мне довелось довольно хорошо знать одного подростка, почти отрока. Он доверил мне рассказать одну давнюю историю, имеющую прямое отношение к нашим сюжетам. Что я и делаю.

Все вокруг повлюблялись, а он — нет. Ходил невлюбленной белой вороной. Перед товарищами неловко. Они, правда, выходили из положения легко и трафаретно, как принято в этом возрасте: избирали одну девочку, самую красивую, самую лучшую, по их мнению, да и влюблялись. Взаимность была желательной, но не обязательной. Достаточно односторонних знаков внимания: записочек, дурачеств… Но главное, чтобы друзья знали: влюблен в нее и ничем не хуже других. А ему это не нравилось. Как и возможность осчастливить своим чувством девочек, не охваченных любовью его друзей, — а таких было большинство.

И он все-таки влюбился. Уже летом, как назло, после учебного года: рассказать-то некому! Влюбился в… Джульетту. В Оливию Хасси: чудесный фильм Франко Дзеффирелли 1968 года крутили в дачном кинотеатре.

Влюбился не только в Джульетту, больше даже в Меркуцио — если точнее, в ярчайшую игру Джона Макинери (Ромео — совсем молоденький Леонард Уайтинг — явно проигрывал ему). Влюбился во все. В Шекспира (с тех пор не отпустил), в музыку Нино Роты, в английское кино (хотя фильм итало-британский). Вышел из зала оглушенный новообретенным чувством, пару дней ходил под впечатлением и в итоге встретил у пруда рыженькую веснушчатую девочку. Влюбился заодно и в нее. Оказалось — взаимно! Даже поцеловались в первый раз (в фильме тоже много целовались). И снова некому поведать: дачные друзья — другая история дружбы! Два месяца ходили влюбленными друг в друга. А потом ему нужно было в Сочи, к морю. Она не хотела его отпускать. Он тоже не хотел, но о море мечтал круглый год, а ее только встретил. И в кино там любил ходить, и книжки читать. Но главное — рядом было любимое море. Временами — как у любимого Айвазовского.

Но потом полюбил и других маринистов — Яна Порселлиса (и вообще фламандцев — с первого взгляда на Порселлиса) и Уильяма Тернера. Новые моря и новых девочек. Но рыженькую девочку не забыл. Как и фильм, который время от времени пересматривает.

Классическая формула Леонтьева: «Встреча потребности с предметом — акт чрезвычайный». Как и встреча чувства с прекрасным.

Шекспир предчувствовал! (по Выготскому).

Владимир Кудрявцев
доктор психологических наук,
профессор Московского института психоанализа
и Московского государственного психолого-педагогического университета,
заместитель главного редактора журнала «Культурно-историческая психология»

Литература

1. Айхенвальд Ю.И. Вступление к сборнику «Силуэты русских писателей» // Силуэты русских писателей. М., 1910.

2. Выготский Л.С. Исторический смысл психологического кризиса // Собрание сочинений: в 6 т. Т. 1. М.: Педагогика, 1982.

3. Выготский Л.С. Психология искусства. 3-е изд. М.: Педагогика, 1987.

4. Записные книжки Л.С. Выготского: избранное / под общ. ред. Е. Завершневой и Р. ван дер Веера. М.: Канон+, 2018.

5. Кант И. Критика чистого разума // Сочинения: в 6 т. Т. 3. М.: Мысль, 1964.

6. Престес З., Тунес Э., Бек М.Т. Распространение культурно-исторической теории Л.С. Выготского в Бразилии // Культурно-историческая психология. 2025. Т. 21. № 3. С. 166–174. DOI: 10.17759/chp.2025210315.

7. Пятигорский А. Изобретение любви // Rīgas Laiks. 2002. Январь.

8. Седакова О. «Сеятель очей». Слово о Л.С. Выготском // Проза. М., 2001.

9. Флоренский П.А. У водоразделов мысли. Т. 2. М., 1990.

10. Шведовская А.А., Пономарева В.В., Корнеев А.А., Самородов Н.В. Ландшафт культурно-исторической психологии в странах БРИКС+: библиометрический анализ // Культурно-историческая психология. 2025. Т. 21. № 3. С. 39–70. DOI: 10.17759/chp.2025000004.

[i] Давний спор о том, было ли у Выготского понятие деятельности и является ли он родоначальником деятельностного подхода, на первый взгляд, решается очень просто. Выготский не вводил понятия деятельности (тут я осмелюсь поспорить со своим учителем В.В. Давыдовым, с которым почти во всем остальном был полностью согласен). Будучи по происхождению философским, оно еще не было осмыслено в советской философии его времени (это произойдет только в 1960-х годах). Да и группа харьковских учеников Выготского изучала феномен действия, а не деятельности. Развернутая психологическая теория деятельности — плод исканий С.Л. Рубинштейна и А.Н. Леонтьева последующих лет. Но именно внутри школы Выготского сложились две фундаментальные концепции — культурного развития человека (собственно Л.С. Выготский) и деятельности (А.Н. Леонтьев и его последователи). В них много содержательно общего, но не меньше и открытых противоречий, что нормально для развития науки. И видимая простота проблемы их соотношения испаряется, поскольку тема реинтеграции этих «корней» современной школы Выготского требует серьезного теоретического анализа, который не может быть подменен введением термина «культурно-деятельностная психология». Это пока термин-залог. И несомненная перспектива для науки.